— Ей было больно? —ничего не могу с собой поделать, голос обрывается на этих словах, а горло сжимается. — Я причинил ей боль? Я думаю… Кажется, меня сейчас вырвет, — с этими словами вскакиваю и едва успеваю добежать до маленькой ванной комнаты под лестницей, как раз вовремя, чтобы увидеть, как завтрак драматично покидает желудок.
Вернувшись на кухню, ополоснув рот и посмотрев на свое бледное отражение в раковине, я обнаруживаю комнату в тишине. Снова сажусь за стол и закрываю лицо руками. Не могу смотреть ни на кого из Мейуэзеров. Как я мог так низко пасть? Как мог причинить ей боль?
— Ну же, Феликс, дорогой, — мягкий голос Хэтти прорывается сквозь мое самобичевание, рука ложится на плечо и сжимает его. — Все будет хорошо. Ты все исправишь. Ведь не было ничего такого, чего бы ты не смог исправить, когда был мальчишкой? На любое дерево, на которое ты хотел забраться, забирался первым. Тебе ничего не было нужно от отца, поэтому надрывался в пабе с Джимбо, чтобы купить себе машину, но я знаю, что ты отдал все это Майку, чтобы помочь открыть мастерскую. А когда над Люси издевались в школе, ты пришел за ней и загнал маленьких засранцев в угол, — Хэтти опускает в банку фунтовую монету. — Ты помог ей с математикой. И не думай, что я не знаю, что ты был первым человеком, кто посоветовал дочери стать рассказчицей. Ты увидел в ней потенциал.
— Хэтти, я даже не знал, что она опубликовала книги, — говорю я с болью в голосе. — Как я мог не знать?
Я смотрю на Хэтти. Ее глаза слегка прищурены.
— Я думаю, как только ты уехал из Литл-Бакингхэма, захотелось уехать по-настоящему. Тебе было слишком больно находиться здесь, не так ли, дорогой?
Отвожу взгляд от Хэтти и смотрю на стол. Она права. Мне нужно было уехать из деревни. На каком-то уровне я знал, что люблю Люси; даже будучи ребенком, знал, что наша связь глубока. Но ничто не могло заставить меня вернуться сюда, особенно после того, что сделал отец.
— Она никогда не простит меня, — шепчу я, уставившись в чай и чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Майк фыркает.
— Тьфу, черт возьми. Ты всегда был драматичной маленькой сучкой, — я смотрю на него. Он больше не пылает праведным гневом; на самом деле, в лице почти жалость, когда опускается на один из стульев напротив меня за столом. — Она будет жить.
Я чувствую, как кровь отливает от лица. Желудок снова сжимается.
— Успокойся, дорогой, — говорит Хэтти. — Ты не сможешь вернуть мою дочь, если будешь весь в блевотине или без сознания валяться на полу.
В детстве рвота была для меня реакцией на стресс, и Хэтти всегда умела распознавать ее признаки. Я делаю глубокий вдох, чтобы справиться с тошнотой, и делаю глоток чая, как она и сказала. Хэтти права — от чая действительно становится лучше.
— Мама?
Услышав голос Люси, я с грохотом выпускаю кружку из рук. Немного чая выплескивается, но я не обращаю внимания. Она не замечает меня, войдя в дверь. Потому что, как ни странно, подталкивает маленькую толстую пони сзади, пытаясь затащить на кухню, пыхтя и отдуваясь. Голова маленькой пони высоко поднята, и она упирается копытцами, сопротивляясь толчкам Люси.
— Пожалуйста, не могли бы вы подержать Леголаса снаружи сарая? Он все время тычет меня в руку, когда пытаюсь писать, и съел одну из карт! Это место — настоящий сумасшедший дом. Ты не должна была… — она замирает, рот закрывается, когда видит меня. Медленно выпрямляясь, она не сводит с меня пристального взгляда, когда тянется снять наушники. — Ты здесь.
И я ничего не могу с собой поделать. Я знаю, что не имею права. Знаю, что должен был подождать, пока она сама придет. Но ничего не могу поделать. Ноги сами поднимаются и несут меня к ней, прежде чем успеваю осознать, что делаю. Она уже обошла пони и стоит на кухне. Я останавливаюсь прямо перед ней. Люси открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его, когда я нежно беру обе ее руки в свои.
Очень, очень осторожно разворачиваю их, чтобы осмотреть с обеих сторон. Люси слегка вздрагивает, и я смотрю ей в глаза.
— Они все еще немного чувствительны, — объясняет она, и я медленно закрываю глаза.
Я не плакал ни перед кем с тех пор, как мне было тринадцать, после инцидента с Бенджи. В тот день отец сказал, что плакать — удел жалких неудачников. Тогда я поклялся, что никогда больше не буду плакать и что буду вечно ненавидеть отца. Оба обещания я сдерживал до сих пор.
Когда я открываю глаза, Люси потрясенно вздыхает, увидев, что из них текут слезы.
— Мне так жаль, малышка, — сдавленно шепчу я.
Одна из ее рук тянется к моему лицу. Люси смахивает большим пальцем скатившуюся слезинку.
— Феликс, — тихо произносит она, голос полон эмоций.
Затем веки смыкаются, она убирает руку с моего лица, а другую — легко забирает. Я хочу удержать ее, остановить неизбежное отступление, но не хочу рисковать, причиняя боль пальцам. Поэтому я позволяю выскользнуть, когда она делает шаг назад. На кухне воцаряется полная тишина. Майк неловко ерзает на стуле.
— Я никогда не смогу этого изменить, — говорю я охрипшим голосом. — Никогда не смогу свыкнуться с тем фактом, что причинил тебе боль, — Люси трет ладони, и желание взять их в свои так сильно, что приходится засунуть свои в карманы.
Я всхлипываю, когда снова щиплет в глазах. Господи, я больше не могу плакать.
— Феликс, почему ты здесь? — тихо спрашивает Люси.
— Я говорил, что не сдамся. Я… Я не могу тебя отпустить. Пожалуйста, Люси, просто дай шанс загладить вину, —замолкаю я, проглатывая ком в горле. — Пожалуйста, Шекспир. Я люблю тебя.
Люси отводит взгляд и прикусывает губу.
— Как ты мог забыть об этих историях? — шепчет она после долгой паузы. — Я знаю, что недостаточно старалась, чтобы рассказать тебе. Чтобы заставить выслушать меня, когда пыталась объяснить, но как ты мог забыть, насколько важны были эти истории? Ты что, думал, я просто так от них отказалась?
Я делаю глубокий вдох и выдыхаю с заикающимся свистом.
— Конечно, я помнил истории.
Люси качает головой, ее сжаты в кулаки, нахмурившись, смотрю на них.
— Детка, руки, — мягко говорю я, и ее глаза вспыхивают, но Люси все же слегка расслабляет их, побелевшие костяшки пальцев вновь обретают цвет.
— Ты не помнил. Не помнил, пока не узнал о лейбле Мейуэзеров, — говорит она. — Если бы помнил, то знал бы, что я никогда от них не откажусь.
— Нет, это не…
— Это не нормально, — перебивает она.
Я чувствую, как кровь отливает от лица. О Боже, очень надеюсь, что меня снова не стошнит.
— Ч… Что ты имеешь в виду?
Люси вздыхает.
— Феликс, я любила тебя почти всю жизнь. И когда ты уехал из Литл-Бакингхэма, даже не подумал обо мне.
— Люси, я…
— Я не говорю, что ты должен был это сделать, — перебивает она. — Просто пытаюсь объяснить. После окончания университета ты редко возвращался домой. Отправился покорять мир. Конечно, ты не собирался волноваться из-за пятнадцатилетней девочки с сердечками в глазах. Но пока строил империю, я была здесь и писала истории, в которых у всех героев были темно-карие глаза, густые волосы, слегка завивающиеся на концах, когда отрастают; они были сильными, но со скрытыми слабостями внутри. Я писала о тебе. И если этого было недостаточно, я преследовала тебя.