— Верно, — голос сдавлен, едва различим. — Ты права.
— Феликс, я…
— Нет. Нет, все в порядке. Не нужно ничего объяснять. Я… Я уйду.
Игнорируя протесты Хэтти, я выхожу, спотыкаясь, и направляюсь к входной двери. Удается пересечь границы Литл-Бакингхэма, прежде чем падаю на обочину и меня выворачивает.
Глава 28
Тебе нужно найти ее снова
Феликс
Я вновь предаюсь мечтам. Когда управляешь проектами, стоящими миллионы фунтов, мечтать неразумно. Но блуждающему разуму это, кажется, безразлично. Это даже не продуктивные грезы наяву, которыми увлекается Люси. Скорее, болезненные сожаления о прошлом, бесконечный список упущенных возможностей. Никогда не выпускать Люси из постели. Никогда не доверять тому проныре. Задавать вопросы, внимательно слушать, а не читать ей нотации.
И как будто всего этого было мало, вскрылись новые жертвы сексуальных домогательств Уилла. Две сотрудницы. Табита ощущала вину еще сильнее. Она хотела рассказать, но атмосфера в офисе не располагала к откровенности. Я слушал ее и понимал, каким невежественным руководителем был. «Мужской клуб». «Системный сексизм». «Среда для мужчин». Здесь было не принято жаловаться, а просто работать. Табита верила, что если ты не робот, как Виктория, то нет шанса остаться. Но даже тогда, даже после всего, что она пережила, даже после того, как не жаловалась и прекрасно выполняла работу — я все равно попросил ее отвезти Люси за покупками.
— Но ты же ассистент, — сказал я, сбитый с толку тем, что это вообще стало проблемой.
— Исполнительный ассистент, собравший все данные для встречи, которую вы заставили меня пропустить. В результате Джон представил мой отчет, даже не удосужившись подготовиться. Вы бы поступили так же, если бы на моем месте был он?
Да, уроки были тяжелыми. Но в офисе все изменилось. Теперь ценились не громкий голос и напор, а компетентность и вовлеченность. Люси была права. Вежливость важна даже в бизнесе. Вскоре это стало очевидно: атмосфера в офисе стала легче, комфортнее, а продуктивность сотрудников выросла.
Ирония заключалась в том, что я презирал отца за его методы, но все равно бессознательно копировал их, веря, что только так можно добиться успеха. Он бы ни за что не согласился на яркие диваны в зоне отдыха, фотографии на столах, ребенка в слинге на совещании, офисную собаку… Но он был недальновидным упрямцем. А я не хотел таким оставаться.
Виктория одобрила изменения. Для нее это не было осознанным выбором — скорее, она просто не понимала, как среда влияет на людей. На ее собственную продуктивность, казалось, не влияло ничего. По крайней мере, я так думал…
— Тебе нужно разобраться с моей сестрой.
Я моргаю и резко поворачиваюсь, оторвавшись от созерцания окна — кажется, слишком часто этим занимался. Майк стоит в дверях, скрестив руки на груди, и выглядя разъяренным.
— Майк, я…
— Она несчастна. Все время пишет. Даже в паб с Эмили не ходит. Почти не выходит из кабинета, который устроила у мамы, — он топает к креслу и плюхается в него. — Она стала… странной. Такое бывает, когда погружается в работу, но сейчас все хуже. Она забывает есть, не переодевается, почти не отрывается от экрана. Вся комната увешана картами и заметками.
— Значит, снова с головой ушла в новую книгу, — я пожимаю плечами. — Я не могу…
— Она уже закончила одну и тут же взялась за другую. Без перерыва.
— Майк, я не могу диктовать Люси, что делать. Тем более после всего, что произошло.
— Она твоя, — говорит он.
Я замираю. Брови удивленно ползут вверх.
— Люси ясно дала понять, что она не моя и никогда таковой не будет, — я вдыхаю глубоко, но голос все равно звучит тише, когда снова начинаю говорить. —Майк, мне жаль, но я ее не виню. Даже не думаю, что она должна меня прощать. Видит бог, я сам себя простить не могу. Дело не только в том, как я ее вышвырнул, а во всем остальном. В том, что был пренебрежительным, эгоцентричным засранцем, таким же, как… — я замолкаю и отвожу взгляд, чувствуя, как в горле застревает ком.
— Ты не как отец, — Майк подается вперед, взгляд цепляется за меня, пронизывая. — Ты никогда не был таким. Если внушил себе эту чушь, пора остановиться. Люси просто разозлилась, и когда она это сказала, имела в виду другое. Я то знаю. И в любом случае, она и мама тоже не совсем невиновны. Ты не знал всей правды. Они должны были сказать, почему Люси приехала в Лондон, почему захотела работать именно здесь. Это было несправедливо.
Я тяжело вздыхаю.
— Майк, она попросила отступить. Я не собираюсь заставлять ее…
— Ты ведь знаешь о ее руках, верно?
— Да, — медленно произношу я.
— У нее еще и суставы болят из-за синдрома Рейно. Ей нельзя подолгу сидеть согнувшись, и все это пошло прахом. Она не должна мерзнуть. А сейчас работает в чертовом сарае. Там сыро. Ей больно, чувак. Твоей женщине больно, и ты должен это прекратить.
— Что? — я резко отталкиваюсь от стола и вскакиваю.
— У нее болит спина и руки. Никто не может убедить Люси переехать, даже эта властная кобыла Эмили, — вздыхает Майк. — Моя сестра не переживает боль и потери, как другие люди. Она уходит в себя. Помнишь, какой была, когда умер папа?
Помню.
Никто не мог найти Люси на следующий день после того, как Генри Мейуэзер скончался от рака. Вся деревня сбежалась на поиски. Тогда я приехал домой из интерната на каникулы и сразу понял, где ее искать.
Я побежал в коттедж, в самую дальнюю спальню. Там, в глубине шкафа, за ворохом пальто и старых ботинок, сидела крошечная семилетняя Люси. Она что-то писала в блокноте и даже не подняла глаз, когда я забрался к ней. В темноте едва мог разглядеть ее лицо, но видел, как по щекам текли слезы. И слышал… абсолютную тишину. Она плакала беззвучно, и от этого сердце разрывалось еще сильнее.
— Привет, Люси, — прошептал я. Она не подняла головы. — Расскажешь историю?
Несколько мгновений она просто писала. Затем моргнула, подняла на меня взгляд — и я ощутил, как внутри все сжалось.
Она рассказала историю о добром короле, которого прокляла злая ведьма, заставив уснуть навеки. О его дочери, которая отправилась на поиски противоядия. О том, как она нашла его, вернулась и спасла отца прежде, чем стало слишком поздно. И о радости, которая охватило королевство, когда король открыл глаза.
Когда Люси закончила, слезы прекратились. Будто история исчерпала их.
— Папа ведь не проснется, правда? — прошептала она.
Я сглотнул. Грудь сдавило. Я покачал головой. Тогда она просто бросилась в мои объятия, и я сжал ее так крепко, как только мог, повторяя, что все будет хорошо. Хотя она знала, что это ложь.
Через некоторое время вынес ее из шкафа и отнес к Хэтти и Майку. Они прижались друг к другу, сливаясь в объятиях, в общей боли. Я хотел уйти, но Хэтти схватила меня за руку и потянула вниз, в круг их горя. Я был частью семьи Мейуэзеров. Генри был мне ближе, чем родной отец.