Другое дело — зажиточные хуторяне: получив землю из рук буржуазного правительства, они станут ее опорой в стране.
Рабочий класс видел, что положение его резко ухудшается, что буржуазия обогащается по принципу «после меня хоть потоп». Еще слишком живы были воспоминания о коротких днях свободы после Октября 1917 года. Однако соотношение сил было не в пользу трудящихся. Рабочий класс был ослаблен эвакуацией в годы мировой войны крупных предприятий, мобилизацией трудящихся в армию, разгулом белого террора. Но он боролся с исключительной самоотверженностью. Этой борьбой руководила загнанная в глубокое подполье Коммунистическая партия. Террор не в состоянии был воспрепятствовать стачкам, демонстрациям, митингам. Как гул в недрах вулкана предвещает извержение, так эти выступления рабочего класса предрекали грозные для буржуазии классовые бои.
В Таллине, на улице красной
Такова была общая политическая картина, когда семья мельника покинула Соо. Поселились мы в Таллине, на Красной улице, на последнем склоне Ласнамяэ перед Сыямяэским болотом. Начали с самого главного — с ремонта дома. Стояла еще зима, это, конечно, сильно усложняло работы, но откладывать их было просто невозможно. Помогал нам только один знакомый человек из деревни Соо, перебивавшийся случайными заработками. Это был невысокий мужчина, вечно куривший трубку, он и раньше помогал отцу в ремонте мельницы и даже заменял его, когда тот отлучался в город, что случалось раза два в год. Я с братьями помогал ему, в течение месяца нам удалось отремонтировать дом настолько, что можно было вселяться. Но предстояло пристроить еще комнату, сложить хлев.
Жилось нам трудно. Деньги, которые отец скопил за долгие годы, были израсходованы, а новых ждать было неоткуда. Старая корова давала молока мало, его хватало лишь для семьи. Поэтому первой заботой отца было купить еще корову, чтобы можно было продавать молоко и иметь какие-то деньги на текущие расходы. Вскоре такой случай представился. У наших соседей проживали люди, приехавшие в Таллин в конце войны из Сибири. Сосед хоть и согласился приютить их у себя, однако землей поделиться с ними не мог — клочок, который он арендовал у города, в состоянии был прокормить только его собственный скот. Поэтому приезжие и вынуждены были продать своих коров. Запросили они за них немало. Мать продала все, что имело хоть какую-нибудь цену, даже свадебные подарки — брошку, цепочку, колечко. Таким образом собрали сумму, которой хватило на покупку двух коров.
Так мы и устроили свою жизнь на новом месте по образцу той, какой жили все окрестные люди. Продавали молоко в городе. Жизнь, разумеется, была скудная. Все зависело от надоев молока, от времени года, от того, сколько удавалось заготовить сена. Как говорится, доходов было мало для настоящей жизни и много, чтобы помереть. Как-то жили, перебивались, без особых перспектив на богатство, но и не голодая.
Кроме сена мы выращивали картофель, под который распахали часть луга, работа эта оказалась весьма трудоемкой, ведь у нас не было орудий для разрыхления почвы, а она, покрытая жесткими переплетенными корнями травы, была как каменная.
Так была устроена жизнь и налажена работа, и тяжелая, и не очень, но повседневная и обязательная. Твердый режим положительно сказывался на формировании нашего характера, воспитывал в нас внутреннюю дисциплину, мы знали, что определенные работы должны быть сделаны, иначе это отразится на всей семье. И каждый строго выполнял свои обязанности. Это, по-моему, очень важный момент воспитания, так как приобщает детей к труду. Неважно, велик он или мал, главное, чтобы были обязанности и они непременно выполнялись.
С переездом в город снова встал вопрос о школе. Работали они тогда с большими перебоями. Во всех школах сменилось начальство. Наша школа — бывшая Николаевская гимназия — была при Советской власти переименована в Таллинскую мужскую гимназию. Преподавание велось на эстонском языке, хотя, конечно, сохранилось изучение и других языков. В годы немецкой оккупации школу переименовали в гимназию имени Густава Адольфа. Изменили учебную программу. Главное внимание теперь уделялось немецкому языку и латыни, на первый язык отводилось девять уроков в неделю, на второй — шесть. Русский язык вообще исключили из преподавания. Все это привело к тому, что многие перестали посещать школу. В разгар гражданской войны из учащихся последних классов буржуазные власти создали ученический батальон, отчего, естественно, работа школ сильно страдала, так как военные занятия отнимали много времени. К тому же не хватало преподавателей — многие учителя эвакуировались в Россию еще до прихода немцев.