Но я не говорю этого вслух.
Эти слова поглощены тишиной.
* * *
Воодушевлённый Хасан возвращается с белым колючим цветком, держа его так, будто это его величайший трофей. Не говоря ни слова и желая, чтобы время текло быстрее для меня и медленнее для Линн, я наблюдаю за его действиями. Сейчас он выглядит не таким глупым, как когда размахивает палочкой, а серьёзным и собранным, и даже немного более взрослым. Добавляет в котелок всякие травки и помешивает. Хотя мне это напоминает обычную готовку, возможно, это тоже своего рода магия. Он использует кинжал Линн, что разрезать и измельчать, иногда лезвием, иногда рукоятью.
Мне кажется, проходит несколько часов, как вдруг он объявляет о готовности.
Следуя его указаниям, приподнимаю Линн, и он заставляет её сделать несколько глотков, надавливая пальцами на её челюсть, а затем на горло.
— И что теперь?
— Теперь ждём.
Так и делаем. Поддерживаем огонь и по очереди выходим из душного дома на свежий воздух. Изучаем окрестности и находим воду, чтобы умыться. Что-то едим. Время от времени Хасан подходит к Линн и закатывает рукав. Когда он сообщает мне, что яд вроде бы проходит с её кожи, меня тянет улыбнуться от облегчения. Но я сдерживаюсь — не хочу радоваться преждевременно. Я видел, когда всё внезапно становилось плохо и в более благоприятных обстоятельствах.
Ждём.
Мальчика нет в комнате, когда она делает глубокий вдох. Отпускаю её потеплевшую руку, которую сжимал в своих ладонях. Никто не должен узнать об этом. Поднимаюсь, как раз когда она открывает глаза.
Спасена.
— Линн?
Вздрагиваю, хотя в хижине уже так жарко, что можно вспотеть, и наклоняюсь к ней. Её взгляд встречается с моим. Слегка улыбаюсь. В её глазах отражается узнавание.
— Принц.
Моё лицо краснеет, хотя не должно.
— Как ты себя чувствуешь?
— Очень уставшей… А что?
— Ты чуть было не умерла.
Задерживаю дыхание. Надо было хорошенько подумать, прежде чем вываливать правду вот так. Она выглядит растерянной, и я её понимаю. Слабость и растерянность — это нормально в её состоянии. Она поднимает руку к голове. У меня руки чешутся прикоснуться к ней, но я не позволяю себе лишнего.
— Умерла? — повторяет она, и у меня создаётся впечатление, что она ещё не до конца понимает значение этого слова. — Нет, я просто… — пауза. — Я просто была…
Замолкает, не сумев подобрать слова. Опускает взгляд. Уж не знаю, от смущения или просто от дезориентации после обморока. Может быть, от всего понемножку.
Сажусь рядом.
— Мы ехали на лошадях. Помнишь туман? Из него вышли женщины… Хасан сказал, что их называют «гулами»: они заманивают людей, обещая им исполнение сокровенных желаний. Если пойдёшь у них на поводу и прикоснёшься к ним… То будешь медленно умирать от яда. Ты… — колеблюсь. Если я не стану ничего говорить, это ведь всё равно ничего не изменит. А я бы предпочёл забыть это, как страшный сон. — Ты приняла то, что они предлагали, и едва не погибла.
— Хасан приготовил зелье, — продолжаю я, чтобы она не чувствовала себя обязанной что-то сказать. — Не забудь его поблагодарить.
Мы молчим несколько секунд. Хотя я пытаюсь делать вид, что не смотрю на неё, всё же не могу не следить краем глаза за каждым её движением. На её лице отражается ощущение потерянности. Ну, или мне так кажется.
В итоге я встаю.
— Отдыхай.
Она ложится. Укутывается в мой плащ, сворачиваясь клубочком. Её глаза смотрят прямо на меня, словно она хочет что-то сказать. Но момент проходит. Как будто все недосказанности между нами повисают тяжёлой тучей над нашими головами. Всё, что мы не сказали друг другу, и всё, что никогда не скажем. Это напрягает и в то же время почти освобождает.
Я подхожу к двери.
— Артмаэль? — оглядываюсь. — Спасибо.
И тут же отворачивается.
— Я рад, что ты в порядке.
Выхожу, не дожидаясь ответа.
ЛИНН
Начиная с той болезни, когда папа потратил все наши средства на лекарства, а затем заразился и погиб сам, я не раз оказывалась на волоске от смерти. Иногда от побоев, иногда от голода, иногда от чистого отчаяния. В самые суровые моменты жизни в борделе я подумывала о самоубийстве, хотя в итоге так и не смогла зарезать себя. Каждый раз, когда меня переполняло чувство безнадёжности и желание покончить со всем этим, перед глазами вставал образ отца с осуждающим взглядом. Ради этого он отдал все свои сбережения? Ради этого он умер, спасая меня?