Отличный день, чтобы ехать молча.
— Почему ты спрашиваешь? — слышу ответ нашей спутницы, явно почувствовавшей себя неловко.
— Ну, мне просто интересно. Артмаэль всю дорогу от Сильфоса смотрел на тебя щенячьими глазами. И несмотря на вчерашнюю ссору, вы оба в таком хорошем настроении… — он прочищает горло. — Возможно, я не самый проницательный волшебник, но не совсем же слепой и кое-что всё-таки понимаю.
Но не понимаешь, когда лучше промолчать. Или что лезть в чужую личную жизнь (или интимную, если точнее) неприлично.
— Всё не… — Линн запинается, и я чувствую её взгляд на себе. — Он правда всё время пялился? — спрашивает чуть тише.
— Нет, конечно! — вскрикиваю я, краснея.
— Конечно, да! — восклицает Хасан, и мы переглядываемся друг с другом: я раздражённо, он насмешливо. Довольно непривычно видеть это выражение на его невинной мордашке. Небось, перенял это у Линн. — Я что, один тут замечал напряжение между вами?
Кажется, Линн покраснела даже сильнее меня.
— Напряжение? — повторяет неуверенно.
— Ну, вы постоянно ссоритесь, а как говорится, милые бранятся…
Я тихонько ворчу себе под нос. Надо было вмешаться, когда была такая возможность, потому что мелкий становится слишком наглым.
Линн внимательно смотрит на Хасана, а затем бросает быстрый взгляд на меня.
— Мы ссоримся, потому что он невыносим, — произносит, поджав губы, и сосредотачивается на дороге.
— Кто бы говорил, — недовольно бормочу я. Она мне, конечно, нравится, но я не могу молча терпеть, пока меня критикуют.
— И потому что он тебе нравится, — отмечает волшебник.
На горящем лице Линн уже можно жарить яичницу.
— Единственный, кто здесь к кому-то что-то испытывает, это ты, — переводит стрелки она. Слишком резкая, топорная смена темы, но Хасана легко переключить. — Ты точно не хочешь вернуться в Башню и предложить Дели поехать с нами?
— Мы же уже об этом говорили, — жалуется он. — Она здесь ни при чём и вообще не может… пропускать занятия, — он немного зажимается. Подозреваю, что ему больно расставаться с первой любовью. — Мне кажется, мы… вообще из разных миров.
— Какая глупость. Когда это кого-то останавливало? — говорю, не подумав.
Меня это не остановило, хотя мы с Линн очень разные. У неё её тёмное прошлое, с её страхами и сомнениями. У меня — детство во дворце в окружении роскоши. Вот уж точно разные миры. Но всё-таки мы оказались тут вместе.
— А разве это не причина? — её голос вырывает меня из размышлений о нас. — Два разных мира могут соприкоснуться на мгновение, но не существовать вместе.
— Два разных мира могут создать третий, совершенно новый.
Наши взгляды снова встречаются, и я как бы бросаю ей вызов: возразит ли она? Решится ли разрушить мои идеалы? Ей хватит одного лишь слова.
Давай же, Линн, разбей мне сердце.
— Это не…
Окончание её ответа тонет в крике, от которого у меня стынет в жилах кровь. Этот крик разрывает барабанные перепонки, от него раскалывается голова. Мне приходится крепче схватиться за поводья, чтобы не упасть. Останавливаю своего коня. Оглядываюсь по сторонам — крик был громким, значит его источник должен быть поблизости, но никого не видно. Невидимая рука сдавливает сердце. Никогда ещё я не слышал, чтобы кто-то так страдал, это была агония умирающего зверя. Столько боли… Нечто невообразимо ужасное произошло с тем, кто так орал, разрывая глотку.
Линн и Хасан зовут меня, но я уже скачу прочь от них, к дереву, под которым шевелится чья-то тень. Я не задерживаюсь, чтобы дать объяснения, потому что и так всё понятно. Но по пути я задаюсь вопросом, не опоздал ли я. Может, это был предсмертный вопль.
Как бы то ни было, я обнажаю меч, сворачивая с дороги. Останавливаю коня — возможно, чересчур резко, — и спрыгиваю.
Дерево на самом деле больше, чем мне показалось изначально, с размашистыми ветвями, тянущимися к небу. Под ним не скроешься от палящего солнца. Весь его ствол почернел. Похоже, оно уже давно мертво. Среди его корней, торчащих из-под земли, на коленях стоит женщина в чёрных лохмотьях, которые, кажется, когда-то были платьем. Босые ступни выглядывают из-под остатков подола юбки. Я не могу разглядеть её лица, скрытого тёмной вуалью. У неё словно… траур. Белой рукой она крепко прижимает к груди букет увядших цветов. Несколько лепестков опали на её колени — золотисто-коричневые, как осеннее воспоминание.
Женщина здесь одна, насколько я вижу, и на её одежде нет следов крови. Она кричала от боли, потому что потеряла кого-то близкого? Нет, никакая скорбь не может звучать так: это было похоже на массовую пытку. Я всё ещё слышу, как тяжело она дышит и стонет, словно её что-то физически разрывает изнутри. Она слегка раскачивается, как ветки на ветру.