И вот сейчас Лёша рисковал расстаться со своим сокровищем ради спора. Запал Толи, готового принципиально отстаивать своё мнение в любой словесной стычке с Корнеевым, заметно поубавился. Даже ему было понятно, что если Лёша готов ставить на кон свои часы – он твёрдо уверен в своих словах, иначе сидел бы тихо в своём углу, как он обычно и делал.
Воцарилось молчание. Каждый переваривал услышанное, размышляя, кто же всё-таки прав. С трудом верилось, что грозный Толя может не преуспеть в допросе Косаря или кого-либо другого. Впрочем, не верилось и в то, что Корнеев может ошибаться, потому что даже Коту и Бодяге, которые меньше всех знали Лёшу, быстро стало понятно, что он является неформальным лидером «анархистов» и очень опытным человеком. В какой-то момент Толя чуть было не рискнул пойти ва-банк, зная, что захочет Лёша в случае, если Толя согласится поддержать ставку, но в конце концов здравый смысл возобладал.
– Ну и вертел я вас обоих, – в сердцах бросил Толик.
Покряхтывая, он поднялся и вышел на улицу. Пламя споров, лишившись главного кочегара, само собой потухло.
После прихода в сознание Косарь пролежал лицом к стене ещё двое суток, поворачиваясь только для того чтобы что-то съесть, отлить в бутылку или по требованию врача, чтобы позволить тому сменить повязки. На третий день он уже смог самостоятельно встать на ноги, немного ходил, но упорно продолжал молчать.
А ещё через два дня «анархисты» стали собираться в путь. В основном потому, что местные заявили, мол, договор со своей стороны мы выполнили, а дальше оставайтесь, если хотите, но кормить мы вас больше не будем.
Несмотря на ужасные рассказы гильдейских солдат, местные вообще-то оказались не так уж плохи, просто подозрительно относились к чужакам и не любили Торговую гильдию, в основном за наглость и высокомерие. Через день-другой после прибытия, когда люди немного привыкли друг к другу, с ними уже можно было и поговорить за жизнь, и поторговать, и даже нормально выпить – было бы только желание. Так что Андрей сделал себе мысленную установку – никому не верить на слово, особенно торговцам.
Но в данном случае позиция местных была справедлива – в новом мире еда имела достаточную ценность, чтобы не разбрасываться ею попусту.
Снаряжения у «анархистов» осталось немного, и их новый «четвероногий» транспорт неспешно тащил его в сторону Лозовой. Вёл старенькую кобылку Карданов, который лошадей очень любил и понимал, как с ними обходиться. Остальные понуро шагали вытянутой колонной, и очень скоро Андрей начал жалеть о цене, которую им пришлось заплатить за спасение Косаря.
Толя Черенко ещё с самой перестрелки с неизвестным врагом был очень агрессивен. Никто не знал, почему это с ним происходит, но каждый раз, когда появлялась возможность выпустить пар, Толик не пропускал её. Возможно, таким образом он переживал смерть Вурца, а ярость, которая то и дело закипала в нём из-за этого, искала цель для выхода. И такая цель была совсем рядом.
– Поверить не могу, что мы отдали им машину! – никак не мог успокоиться прихрамывающий Черенко, которому было тяжелее всех. – Курва мать, мы застряли в сраном медвежьем углу, за много километров от дома, без транспорта! И ради чего?! Ради него?!
Он бросил полный ненависти взгляд на Косаря. Тот шёл в середине группы, без оружия и амуниции, но в своей армейской одежде, и никак не реагировал на нападки Толика, чем ещё больше нервировал последнего. Черенко, несмотря на раненую руку и ногу, сильно желал навалять Косарю. За себя, за транспорт, но главное – за Вурца, в смерти которого он винил «рассветовца». Однако апатичное поведение Косаря не позволяло ему устроить драку, а Андрей зорко следил, чтобы этого не произошло по желанию одного лишь Толи.
Косарь молчал с самого выхода из деревни. Но сейчас, после нападок Черенко, он всё же сказал несколько слов, вновь поинтересовавшись у Андрея судьбой своих людей. Получив тот же ответ, что и ранее, он недолгое время молчал, а затем прямо спросил, как Андрей и его команда сумели так мастерски организовать атаку.
– Я же сказал – это не мы, – покачав головой, отмахнулся Андрей и вздохнул.
– Перестань уже, – на лице Косаря впервые после их первой встречи появилась кривая ухмылка. – Я же не дурак.