Катя ставила уколы, рассказывая Севе истории о том, что Берншейн разобрался в его диагнозе и прописал лечение, что уколы ему помогут. Тот верил. Или делал вид, что верит.
К сожалению, организм Севы быстро привыкал к каждому из препаратов. За три с половиной недели ему перестали помогать дексалгин и промедол, а трамадол быстро закончился. Оставался только морфий. Последнее оружие, после которого прежнего Севу: великодушного, доброго, внимательного, зрелого и мудрого – они больше не увидят.
Пришло время очередного укола, но Катя не могла больше сдерживаться. Печаль и отчаяние, которые она постоянно пыталась скрывать от Севы, то и дело прорывались сквозь маску, в которую она превращала своё лицо, подходя к его постели. В эти моменты рядом с ней почти всегда стояла Таня, исполнявшая роль сиделки. Это была та самая девушка, что сохла по Воробьеву. Узнав о ситуации, она добровольно вызвалась быть сиделкой возле Севы, преследуя свои собственные мотивы – она надеялась хотя бы таким образом подобраться поближе к Сергею. Вряд ли она была счастлива в этой роли, но было в ней что-то… самопожертвование что ли. Она относилась к Севе с такой нежностью и любовью, словно это был её отец.
– Коли уже, что ты телишься? – злился Сева.
Когда у него случались приступы, он переставал быть собой. Он злился, матерился, оскорблял окружающих, становился невыносимым. Никто из отряда не мог знать, каково ему приходилось, но в любом случае они относились к его вспышкам с пониманием.
Сева лежал на кровати. Вернее, он стоял на коленях, а лежали только голова и грудь – так ему немного легче было переносить боль.
Катя всё никак не могла решиться.
– Коли, бл..! Ну что мне умолять тебя, что ли? – взвыл Сева.
Катя взглянула на Толю, потом на Бодягу. Эти оказались самыми стойкими – все остальные давно уже с трудом переносили страдания друга и потому при этой сцене не присутствовали. Черенко утвердительно кивнул.
Сева стонал, раскачивался на кровати, иногда скулил, словно раненый пес. Никогда ещё никто из присутствующих не видел ничего подобного, не представлял, что человек может испытывать такую боль. Наконец, собравшись с силами, Катя сделала инъекцию.
Вскоре Сева затих, провалившись в наркотическое забытье.
Прошла неделя. Бесконечные, мучительные для всех семь дней. Черенко с Бодягой запили почти беспробудно. Андрей поначалу ругал их, а потом махнул рукой. Он и сам бы запил вместе с ними, так тошно было на душе, но не мог – почти всю неделю, как и три предыдущие, он провёл на офицерских курсах. Остальные бойцы отряда держались, как могли.
Бернштейн несколько раз предлагал перевезти бедолагу умирать к ним в лазарет, но «анархисты» идею не поддержали. Сева был одним из них и единогласно они приняли решение, что останутся с ним до конца, тем более, что по прогнозам Бернштейна оставалось ему недолго.
Все они думали, что уже увидели самое ужасное, но это оказалось не так. То ли организм слишком быстро привыкал к морфию, то ли боли были такие, что даже морфий не мог с ними справиться, но с каждым приступом Сева страдал все больше. Трудно передать словами, что творилось, когда наступал приступ: бедняга буквально лез на стены, прогрызал подушку, исцарапывал в кровь пальцы. Он выл так, что Катя с Таней в обнимку ревели белугами, и с трудом, трясущимися руками ставили ему новые уколы. Вскоре низ его спины начал синеть. Никто не знал, что это означает и почему происходит, но никто не сомневался, что это признаки скорой смерти.
И все же Сева продолжал жить. Он пережил прогнозы Бернштейна уже на три дня и с каждым новым днём страдал все сильнее. Иногда всем даже казалось, что морфий ему совсем не помогает, и они в ужасе представляли себе, что же чувствует их друг. Сева даже будучи в сознании больше никого не узнавал, постоянно выл и рычал, иногда требуя воды или помощи. Он давно ничего не ел и сильно ослаб, так что Бернштейн ещё больше недоумевал, как все эти издевательства выдерживает его сердце.
Наконец, курсы окончились, и Андрей вернулся в расположение отряда. Войдя в их казарму, он первым делом обратил внимание на Воробьёва, который сидел на своей кровати и нежно, но как-то неуверенно обнимал жмущуюся к нему Таню. Лица у обоих были уставшие, глаза покрасневшие, но горе, кажется, сблизило их.
«Неужели она всё-таки растопила его сердце?», – улыбнувшись внутри себя, подумал Андрей.
На этом условно хорошие новости закончились, потому что дальше Андрей направился к Севе.