– Ткаченко, пожалуйста, я тебя очень прошу, прошу, как друга – помоги мне. Помоги и заполучишь себе не самого худшего должника.
– Я до сих пор так и не услышал, зачем тебе это всё? – напомнил он.
– Саша, мне очень нужно, но не спрашивай зачем, – уклонилась она. – Это личное. Может, потом я тебе расскажу.
– Это если оно у меня будет, это твоё «потом», – ухмыльнулся Ткаченко.
Аня пропустила его фразу мимо ушей.
– Помоги мне выяснить, где их найти. Или выведи меня на кого-то из них.
Ткаченко молчал. Он знал кое-что о «Рассвете», но очень-очень мало. Гораздо хуже было то, что он лично знал и был в более менее хороших отношениях только с двумя людьми, у которых можно было получить точную информацию: с самим Владовым и подполковником Топаловым, который и занимался этим направлением. Возможно, что-то знал и Генрих Штерн – адъютант и личный помощник Владова, но вряд ли всё, да и не было у Ткаченко с ним настолько близких отношений, чтобы он мог спросить о таком, не боясь попасть под раздачу. И с Топаловым, впрочем, тоже не было. Были, конечно, в отделе у подполковника люди рангом пониже, с некоторыми из них Ткаченко общался, но ни за одного не мог бы поручиться, что за неудобный вопрос его не сдадут контрразведке. А попасть в лапы контрразведки… Это была очень опасная для жизни перспектива.
– Аня, я ничего не могу тебе обещать, – Аня открыла рот, чтобы возражать, но Саша приложил пальцы к её губам. – Дай мне закончить.
Аня резким движением отвела его руку, но промолчала.
– Послушай, я сильно рискую, что вообще разговариваю с тобой на эту тему. Если это какая-то проверка – мне уже конец, а если в дело включится контрразведка, то и Тане тоже, поэтому хорошенько подумай, прежде чем продолжать этот разговор.
Аню такое предположение уязвило.
– Не проверка это, ты что?! Я бы в жизни на такое не пошла.
– Очень на это надеюсь, – сказал Саша после паузы. – Так вот – да, организация с названием «Рассвет» действительно существует. Она и правда сильно засекречена, и я понятия не имею, где они находятся…
Аня чувствительно ткнула его в живот, Саша издал легкий стон и продолжил.
– Честно, Аня. «Рассветом» у нас занимается специальный отдел. Заведует там подполковник Топалов, но ни с кем из его отдела у меня нет настолько близкой дружбы, чтобы я мог об этом спросить. Даже если бы была… Просто поверь – это очень опасно. Смертельно опасно.
– Да поняла я уже, что ты ссыкло. Давно поняла, – брезгливо бросила Аня. – Такое ощущение, что я тебя к отцу посылаю вопросы задавать.
– Ты вообще меня не слышишь, – с нескрываемым раздражением бросил Саша.
– А что слышать? Что ты всего боишься? Если это риск, то подойди к делу обдуманно и взвешенно, узнай хоть что-то или перенаправь меня к кому-то, а дальше я уж сама, раз у тебя яйца из пенопласта.
Ткаченко снова выдержал паузу. Иногда… Да что там греха таить – постоянно его выбешивали вот такие действия и заявления дамочек типа Ани и его Татьяны. Вечно им казалось, что все должно быть только так, как они хотят, и ни одна ни разу не спросила что думает он сам.
– Послушай, если все дело лишь в праздном любопытстве, то я не стану рисковать нашими с Таней, а может и ещё чьими-то жизнями.
Саша намеренно не говорил, что для Ани есть какой-то риск. Он не сомневался, что её-то Владов в обиду точно не даст, что бы там она ни натворила.
– Послушай сюда, Ткаченко, – от голоса Ани, несмотря на полушепот, так и веяло яростью. – Эта эпидемия отняла у меня мать. Я очень любила её, ты даже не представляешь насколько, но теперь её нет. Да, я знаю, что не вирус её убил, но если бы не он – она была бы жива. И я тоже не была бы птицей в золотой клетке…
– У тебя остался отец…
– Да что ты знаешь о том, что у меня осталось? Гитлер у меня остался, а не отец. Я только и делаю, что выслушиваю его нотации на тему с кем мне общаться, а с кем нет, во что одеваться, как разговаривать, как себя вести, куда идти и что говорить. У меня даже отношений нормальных из-за него нет, понимаешь? Он же не отпускает меня от себя. Я постоянно следую за ним, куда бы он ни ехал и что бы ни делал, а все потому, что мать погибла, потому что он отпустил её. Теперь он ограждает меня ото всех меня. И от жизни тоже.