Я проплакала всю ночь. Снова оставшись одна, я хорошо понимала, что Ларинг может использовать против меня. Но он сдержал обещание и не тревожил меня. А что делать мне, спрашивала себя я, задумчиво наблюдая за лодками на Сене.
Я любила Шамиля четыре бесконечно долгих года. Никто не знал об этом кроме Ларинга. Боже мой! Что же делать? Та тоска, обида, боль и пустота вернулись и начали терзать с новой силой. Выйти за Ларинга? Я не могу ломать себя. Он меня обожает, но что с того.
Я делала карьеру журналиста в Париже, несколько раз встречалась с матерью, ездила даже в Россию. Бывала на приемах, ходила по магазинах, имела кучу поклонников. И была одна.
Я не знала, что же мне делать. Ночью мне снился любимый, его смех, глаза, руки. Утром я окуналась в свои заботы, но стоило наступить ночи, и я снова начинала мучиться. Отбросив все сомнения, я, наконец, призналась Карине.
- Ты любишь его?! – ее изумление было таким глубоким, что я невольно рассмеялась.
Карина гостила у меня в Париже с сыном. Мальчику исполнилось два года, он был прелестным умным ребенком. Большие темно-серые глаза с интересом наблюдали за всем происходящим. Он мило лепетал по-французски, смешно коверкая слова.
Артур быстро привязался ко мне. Мама говорила, что он обычно недоверчив к чужим. Вся семья Маршей души в нем не чаяла – особенно отец. Майкл баловал его страшно. Но малыш был привередлив в привязанностях и больше всех любил мать. Его благосклонностью пользовалась Эдит и одна из ее близняшек – Джессик. Другая же, Алиса – не вызывала столь теплых чувств. Странно – ведь девочки были словно две капли воды, и различала их лишь Эдит.
Мальчик сидел у матери на коленях, и что-то оживленно рассказывал, но она была слишком поражена моими словами и не слушала его.
- Так ты действительно… любишь его? – повторила она, широко распахнув глаза.
Артур протянул ко мне ручки:
- Вероник.
Я улыбнулась и взяла его на руки. Он прижался пухленькой щечкой к моей груди и несколько мгновений не шевелился, потом тихонько уснул. Мы вместе уложили его спать. Карина провела по золотистой головке и счастливо улыбнулась.
- Я счастлива, что он родился. И Жак счастлив, - задумчиво сказала она.
У меня сжалось сердце: ведь она чуть не потеряла его. Мы никогда не затрагивали эту тему, но представляла, что ей пришлось пережить. Да и всем Маршам; они имели право ненавидеть меня.
Вечером, сидя на террасе моей хорошо обставленной квартиры, откуда открывался чудесный вид на город, мать продолжила прерванный разговор.
- Давно ты испытываешь к нему эти чувства? – серьезно спросила она, беря чашку с кофе.
- Четыре года.
У нее округлились глаза. Мать коснулась моей руки.
- Почему ты не сказала раньше?
Я подошла к ее креслу и обняла Карину за плечи. Раньше я никогда не позволяла себе такого. Но многое изменилось – я поняла это, когда умер папа. Я научилась прощать и ценить каждое мгновение с близкими людьми.
- Ты знала, что он любит тебя? – просто спросила я.
- Еще до его признания, я поняла по его глазам. Но Шамиль очень порядочный человек.
- Знаю. И прекрасный друг, он много раз помогал мне.
Карина вздохнула.
- Последний раз, когда я видела его, два года назад он изменился. Стал отрешенным, аскетичным, что ли.
- Он говорил, что вернется в цевилизованый мир.
- Не знаю, что тебе сказать.
Так мы сидели, обнявшись, и некоторое время молчали.
- Шамиль прекрасный врач и еще лучший психолог. Он помогал многим людям, был нашим семейным врачом. Но не мог помочь себе, - я не могла ответить ему взаимностью, - тихо произнесла Карина.
- Из-за Марша? – решилась спросить я. Она кивнула и объяснила:
- Жак так любит меня… Если бы со мной что-то случилось, или если бы я изменила ему, сбежала, он не пережил бы этого.
- А ты… прости за такой вопрос.
- Ничего, я отвечу тебе, - улыбнулась она.
- А Жака ты любишь? – прошептала я. Мама молчала так долго, что я уже пожалела о том, что спросила.
- Да, люблю. Но больше уважаю. Понимаешь, доченька, с возрастом чувства немного меняются. Он неординарный человек и я нужна ему, как воздух, - вот и все.