Я думаю об этом, пока Бровек корчится подо мной. Двадцать минут — это слишком долго, чтобы он остался жив. Я слегка привстаю и вскрываю зияющую линию между его бедрами слева направо, удостоверяясь, что перерезана артерия.
— Твоя мать должна была… убить тебя, — задыхается он.
Теперь, когда он недееспособен, я разрешаю себе несколько слов.
— Я могла бы сказать то же самое о твоей, — говорю я.
— Я должен был раздавить тебя, когда ты была…
Он прерывается, когда я вскрываю артерии в обоих бедрах и надавливаю на рану на животе. Его глаза закатываются от боли. Я грубо пинаю его, пока он не приходит в себя, а затем приседаю возле его головы.
— Твои сегодняшние решения убили Элиту.
Я смотрю на его лицо в поисках раскаяния. Его там нет.
— Твои действия на протяжении моего детства позволили мне стать тем человеком, который сегодня убивает тебя.
В его глазах мелькает страх, когда он признаёт свою судьбу.
Я притягиваю его к себе и шепчу:
— В твой последний миг я хочу, чтобы ты знал: всё, ради чего ты работал, всё, что ты пытался сохранить. Ужас, который ты принёс невинным, — он замирает от моих слов. — Всё это было напрасно. Осолис будет восстановлен.
Я перерезаю ему горло и смотрю, как его кровь просачивается на камень крыши замка. Его голова заваливается на одну сторону, когда последний вздох покидает его тело.
Я колеблюсь, прежде чем подхожу к нему и проверяю на признаки жизнь. Он действительно мёртв. Я хромаю к разбросанным факелам и тушу их, а затем перебрасываю через парапет. У меня нет ни времени, ни сил, чтобы сдвинуть все тела и мебель, но я не могу оставить факелы так близко, пока убеждаюсь, что мои друзья в безопасности. Я смотрю в сторону Первого Сектора, но отсюда я никак не смогу увидеть Оскалу. Солати не могли увидеть пламя одного факела, не так ли?
* * *
Прижав руку к порезанному боку, я прохожу под каменной аркой, опираясь на левую ногу. В какой-то момент кто-то, должно быть, ударил меня по бедру. Малир и Оландон встречают меня у основания второй лестницы и встают по обе стороны от меня. Меня пронзает облегчение, когда я выделяю оставшихся своих пятерых спутников из толпы плачущих и белолицых женщин и детей. Рон бледен. Его ранили ножом, и он определенно не должен стоять. Сомневаюсь, что кто-нибудь осмелится указать ему на это. Риан стоит в стороне, собравшиеся Брумы обходят его стороной. Я их не виню.
Я жестом велю Оландону и Малиру идти вперёд, и они покидают меня, чтобы помочь раненым. Мой брат помогает Грете, которая была сильно избита, лечь на скамейку. Малир нежно обнимает плачущую Садру.
Мы справились. У меня на глаза наворачиваются слёзы. Мы спасли их.
Раздаётся звук.
Сначала я хмурюсь. Размышляю над шумом, когда меня подталкивает вперёд давление позади меня.
Всё ещё в замешательстве, я поднимаю взгляд и вижу Оландона, мчащегося ко мне. Малир поворачивает голову, и его глаза расширяются от… гнетущих мучений? Некоторые женщины прикрывают рты, а у других они широко открыты, как у Камерона в моём кошмаре.
Почему я не слышу криков? Я опускаю взгляд на своё тело, тупо фиксируя, что там есть что-то, чего не должно быть.
Острый край меча. Меча Солати.
— Миссия выполнена, — голос шепчет мне на ухо.
Окружающий шум возвращается. Мой брат ревёт, а я опускаюсь на колени, наконец, понимая, что меня сразили мечом. Кровь пульсирует в моей голове, а по краям моего зрения ползёт чернота. Позади меня лязгает оружие. Оландон с кем-то сражается. Кого мы упустили? Что, если есть другие?
Крыша!
Я опускаю одну руку на землю и мрачно смотрю в охваченные паникой глаза Осколка.
Мне нужно кое-что ему сказать. Сигнальный огонь. Его нельзя зажигать.
— Убедись, — вырывается у меня, но изо рта вытекает что-то мокрое.
Ржавый вкус говорит мне, что это кровь.
— Никто не попадёт на крышу, — задыхаюсь я.
Руки опускают меня на пол, моя голова катится по плечам, больше не контролируемая мной.
— Не говори, Олина, — раздаётся мягкий голос.
Вьюга?
— Крыша, — снова выдавливаю я.
Большая рука гладит мои волосы. Лицо Малира расплывается надо мной.
— Кто-то уже идёт туда. Шшш, сейчас.
Я расслабляюсь, и тёмные пятна начинают соединяться. Я слышала, что боль от таких ран мучительна. И я понимаю, что это значит — я ничего не чувствую. Я должна сказать своим друзьям, как сильно я их люблю, но мой рот не работает. Я должна попытаться обнять Оландона — может быть, попросить его передать близнецам, как мне жаль.