Посреди лагеря с ведром в руке стоит Санджей. Но все глазеют не на это. Санджей с ног до головы покрыт навозом дромеды.
Я знаю, что это за зелёная слизь, потому что стояла неподалёку, пока он втирал её в кожу. Даже если бы я не стояла рядом с ним в тот момент, я бы поняла, что это такое по запаху. Мы сказали ему, что Солати рождаются с иммунитетом к укусам ядовитых насекомых. Рой, направлявшийся в нашу сторону, мог бы уничтожить армию за несколько секунд. Такой рой видишь лишь раз в жизни.
Опытному делегату следовало быть умнее.
Когда Оландон протянул ведро с навозом, он немного замешкался. Но судорожное напоминание об его ещё нерождённом ребёнке заставило его зачерпнуть зелёную жижу и поспешно втереть её в бледную кожу.
Запах дерьма вытесняет аромат тушеного мяса Лавины. Брума, находящийся рядом с Санджеем, закрывает рот рукой и отшатывается, задыхаясь. Кто знает, как долго Санджей собирал навоз? Он выглядит измученным и готовым упасть.
В конце концов, армии нужно было столько, сколько он мог унести. Мы не преминули подчеркнуть это. Тех, кто уже был покрыт навозом, отправили вперёд в надежде, что наша армия сможет пережить эту ночь.
Ведро, которое держит Санджей, доверху наполнено субстанцией из задницы дромеды. И он оглядывает лагерь — чистых от дерьма и не паникующих Брум, отползающих прочь от него — пока его взгляд не останавливается на мне, и на Оландоне рядом со мной.
Я держусь, но только до той секунды, пока Лавина не хмыкает:
— Почему ты весь в какашках?
Тогда-то я и проигрываю битву за сохранение тишины. Я смеюсь от души, а Санджей бросает ведро на землю и топает обратно к реке, по моему лицу текут слёзы.
Пока я буквально катаюсь по земле от смеха, Оландон делится историей с толпой, привлечённой шумом. Окружающие Брумы начинают давиться со смеху. Я завываю вместе с ними.
Неудивительно, что Санджей и Ашон так любят розыгрыши.
Приятно слышать смех; он согревает всех, кроме Санджея. Я, всё ещё хихикая, слушаю, как история передаётся из палатки в палатку и из мужчин прорывается смех.
— Ну, — говорит Ашон, собирая наши миски. — Не могу сказать, что он не заслужил это. Хотя довольно жестоко устраивать розыгрыши на людях.
Я поднимаю бровь.
— В самом деле.
Ашон бросает взгляд на моего брата, который шутит с Осколком. Он оборачивается с наглой ухмылкой.
— В самом деле.
***
Мы начали переправляться через реку при первых лучах костра, и к настоящему времени больше половины армии уже преодолело её.
Раздаётся такой тихий голос, что я почти не слышу комментарий за эхом марширующей армии:
— Я слышал, ты воздала Санджею по заслугам.
Я напрягаюсь, когда Аднан подходит ко мне.
Он продолжает говорить:
— Мне посчастливилось увидеть, как он покидает лагерь.
Я улыбаюсь.
— Дорожи этим воспоминанием.
— Несомненно.
Он усмехается, но веселье быстро исчезает с его лица.
Невзрачный изобретатель рядом со мной, мой брат, не имеет ни одной жилки агрессии в теле. Это немного абсурдно, что он вообще находится здесь. Но все мужчины ассамблеи должны были сражаться — за исключением тех немногих, кто остался управлять Гласиумом вместо Джована.
— Прости, — говорю я.
— За что? Это не твоя вина, — его голос грубый. Злой. Хотя не на меня. — Как только моя мать оказалась в земле, он очутился в объятиях твоей матери.
— Да, — мягко соглашаюсь я. — Наш… Роско врал нам обоим. Но тебе больше всех.
Аднан пытается говорить, но звук обрывается. Я вижу эмоции на его лице. Вижу, как сильно это на него повлияло. Я не могу решить, злюсь ли я больше на то, что Роско не сказал мне, или на то, что он так и не признался в правде своему сыну.
— Что я хочу сказать, — снова пытаюсь я, — мне жаль, что ты не знал.
— Большую часть жизни он врал мне. Мой собственный отец! Почему? — безнадежно спрашивает Аднан.
Я пожимаю плечами, не желая называть Роско грязным трусом в присутствии его сына.
— Полагаю, только он может сказать нам это.
Аднан смотрит вперёд на Короля. Скорее всего, его отец рядом.
— Не уверен, что готов спрашивать.
Я издаю короткий, горький смешок.
— Зачем, ты думаешь, я здесь?
Выражение его лица становится бесконечно светлым, лицо напрягается.
— Сестра.
Он перекатывает это слово во рту, словно оно слегка горькое на вкус.
— Мы не обязаны быть братом и сестрой. Если ты не хочешь, — поспешно говорю я. — Но, если хочешь, это тоже хорошо.