— У тебя не было гарантий, что они примут меня!
Лидер Ире прочищает горло.
— Были. Я дал их ему. В то время я был торговцем, о чём ты прекрасно знаешь, Хейс.
Когда Хейс бросает на Адокса презрительный взгляд, тот хмурится.
Что бы ни сделал Хейс, его обидел тот самый человек, который должен был заботиться о нём.
— Что ты за человек? — в моём голосе звучит осуждение.
Впервые лицо Аквина ожесточается.
— Моя жена не была беременна, и вдруг я объявляю, что у меня есть сын. Её осмеяли бы. Это опозорило бы наших предков.
— И всё же ты ещё до этого решил обесчестить свою милую жену неверностью. Думаешь, что я буду сочувствовать тому, кто плохо обращается со своим ребёнком? Из всех людей ты пытаешься убедить меня в этом? — я почти кричу. Я больше не могу этого выносить. — Ты должен был уйти с ним! Ты должен был заботиться о своём сыне!
— Тогда ты была бы мертва, — при этих тихих словах Аквин склоняет голову.
Я не закончила.
— Не делай вид, что у этого выбора были благородные причины. Проще говоря, ты не хотел, чтобы тебя поймали… ни жена, ни Татум. Но твоя главная ошибка в том, что ты не рассказал мне о том, что знал, до того, как Кедрик был убит. Это был шанс спасти наши отношения, — я не вижу, как по моему лицу текут слёзы. — Но ты этого не сделал, — всхлипываю я. — И поэтому ты потерял моё доверие, мою дружбу и мою любовь. Потому что ты никогда этого не заслуживал. Потому что ты не тот, за кого я тебя принимала, — и я заканчиваю самыми жесткими словами, на которые только способна. — Не называй меня больше Линой.
Оландон ахает. Аквин рассеянно хватается за грудь, на его лице отражается ужас.
То, что я сделала, редко происходит. Именно поэтому решение дать разрешение на использование своего сокращённого имени — это решение, на которое у многих уходят годы. Когда оно дано, его редко берут обратно. Потому что взять его обратно — значит признать, что ты принял неправильное решение. Для Солати это позор, подобного которому нет.
Вот как сильно я переживаю предательство отца. Уходя с поляны, я не вытираю слёзы. Внутри я пятилетний ребёнок с разбитым сердцем, прижимающий к себе любимую игрушку и плачущий о родителях. Мне всё равно, куда они заберут Хейса. Или Аквина. Мне всё равно, что они сделают. Брумы уступают мне дорогу, не отводя взглядов.
Это лишь усугубляет моё унижение.
Я ухожу.
И я бегу.
И я бегу.
Я бегу, пока, обессилев, не спотыкаюсь и не сворачиваюсь в клубок на лесной подстилке. И мне нет дела до того, что мне нужно беспокоиться о народе. Голова и сердце не могут примириться с тем, что произошло, и я виню себя за то, что не заметила признаков предательства Аквина задолго до этого.
Но чтобы искать признаки предательства, нужно сначала допустить мысль о том, что этот человек может предать тебя.
А мне такая мысль не приходила в голову.
* * *
Я прихожу в себя, открываю опухшие глаза, когда меня поднимают.
— На протяжении часов я шёл по твоим следам, — говорит Оландон.
Из глаза убегает предательская слеза: наверняка их уже не осталось. Аквин не заслужил ни одной из них.
— Где мы? — произношу я после нескольких попыток.
Холодный и хриплый звук. Идеальное отражение того, что я ощущаю внутри.
Он приседает, держа меня на руках.
— Недалеко от кромки леса, — шепчет он. — Нам нужно быть осторожными. Тебе не следовало бежать в эту сторону.
Я ничего не говорю. Я выжата.
Повисает короткое молчание.
— Но я понимаю, почему ты это сделала. И… Мне очень жаль, Лина, — его голос надламывается.
Эта новость подействовала на него так же сильно. Ведь, в конце концов, ни у кого из нас не было отца.
— Мне тоже жаль, Ландон.
Впервые с тех пор, как мы покинули Осолис, мы с Оландоном без стыда плачем друг у друга на плечах. Его тело сотрясается от эмоций, как и моё. Если рядом окажется кто-нибудь из людей моей матери, нам конец, потому что мы не в состоянии защитить себя, и наши сердца слишком разбиты, чтобы заботиться об этом.
— Лина, я понимаю, что ты чувствуешь, — колеблясь, говорит он. — И я надеюсь, ты знаешь, что я никогда бы так не поступил с тобой. Никогда не поступал и никогда не поступлю.