Было ясное солнечное утро, пели птицы, с моря дул легкий ветерок, распушив хвосты расположившихся на баньяновом дереве дроздов. Внизу, под садами «Английского особняка», простиралась широкая панорама – море в белых барашках, китайские горы, совершающие свое ежедневное омовение под лучами палящего сентябрьского солнца. Мами считала, что этот месяц – месяц влюбленных.
– Мами, – сказала Милли, – ты неисправимая мечтательница! – Она поднялась с шезлонга, зажмурилась от солнца и потянулась всем своим стройным тонким телом.
Бросив на нее взгляд, Мами отметила, что за несколько месяцев она из юной девушки превратилась в женщину.
– Тебе нравится это платье, Мами? – медленно и грациозно повернулась к ней Милли.
– Да, очень, но я уверена, что мистера Уэддерберна от него бросает в дрожь. У тебя что, нет жалости?
Милли опустила руки.
– Может быть, мы ненадолго забудем про мистера Уэддерберна?
Но Мами словно ее не слышала. Разомлев на солнышке, она продолжала:
– Я помню моего большого Растуса, когда я была такая, как ты. Поверь – он считал, что я, Мами, это лучшее, что у него в жизни было. Он часто говорил: «Мами Малумба, стой так и не шевелись, просто стой и улыбайся мне до конца моей жизни, а я буду улыбаться тебе в ответ. И уж пока вы улыбаетесь, может быть, ответите мне, что вы делаете сегодня вечером, миссис Малумба?» «Мистер Малумба, – отвечала я, – я не буду делать ничего, только спать, – у меня был тяжелый день. А вы, сэр, ложитесь Спать в своей хижине на другой стороне озера, и утром я пошлю вам воздушный поцелуй». «Но мы уже женаты целых три недели, девочка. Когда же я смогу придти к тебе?» «Только когда Мами тебе позволит, и ни на секунду раньше, – говорила я ему, – и не нужно из-за этого расстраиваться, потому что проповедник говорит: «Пост и воздержание укрепляют душу». «Но я же не говорю о своей душе, – отвечает он. – Я всю ночь хожу по этой веранде, как часовой на посту, и еще ни разу не видел свою супругу обнаженной…» «Значит, тебе не везет, но, как говорил проповедник Сэм, – сказала я, – женитьба – это вовсе не значит ласкаться-миловаться, для здоровья мужчины полезнее, если он немного подождет». «Это действительно так? – спросил Растус. – Могу поспорить, что этот парень, что придумал эти правила, сам не очень-то любит терять время».
Милли невольно посмеивалась, с довольным видом раскачиваясь на кресле.
– Так ты в конце концов впустила его? – спросила она.
– Ну да, – ответила Мами. – После того, как прошел срок искупления за грехи холостяцкой жизни, как сказал проповедник. У него тоже была очень тяжелая походка, как у твоего бедняги, я просто никогда в жизни не видела таких огромных и плоских ног, как у Растуса Малумбы. Каждую ночь он бродил взад-вперед по плитам этой веранды, и от этого у него получилось плоскостопие.
Не обращая внимания на смех Милли, Мами положила свое шитье на колени и улыбнулась.
– Господи, если бы он сейчас оказался здесь, я бы взяла его за руку и повела прямо в рай, и не сомневайся, милая моя.
– Ой, Мами, – обвила ее шею руками Милли, но Мами оттолкнула ее.
– И нечего ко мне подлизываться. В браке есть свои правила и законы, и им надо подчиняться, у мужа есть свои права, а плоскостопие – дело нешуточное.
Они обе так и покатились со смеху, но их веселье вмиг прекратилось, когда из-за куста рододендрона вышел Уэддерберн.
– Можно к вам присоединиться? Или вы секретничаете?
Он был в белом полотняном костюме, подчеркивающем его грузность, на голове – итонская соломенная шляпа, которая делала его похожим на школьника-переростка.
– Могу я с тобой переговорить, Милли? – спросил он.
Мами поднялась и вперевалочку пошла прочь. Милли сидела, не шевелясь и не поднимая глаз. Уэддерберн с деланным равнодушием произнес:
– Похоже, что у нас с тобой нет ничего общего. Ведь так?
– Разве это не было ясно с самого начала?
– Я надеялся, что со временем ты поверишь…
– Что ты женился на мне не из-за денег, а ради меня самой?
– Но ты же знаешь, что это не так!
– Очень даже так – брак по расчету, состряпанный самым коварным образом.
Он замахал на нее своими маленькими пухлыми ручками.
– Мы женаты уже почти месяц, а я тебя практически не вижу. Мы сидим за разными концами стола, прислуга приносит нам еду, и мы даже не разговариваем. У меня много друзей – все это милые, умные люди, все интересуются тобой, спрашивают о тебе. Дамы всей Колонии желают видеть тебя в своих домах, а ты сидишь дома взаперти с этой чернокожей служанкой, – как монашенка.
– Оставь Мами в покое!
– Я именно это и собираюсь сделать. Я еще не старик и нуждаюсь в обществе милой и хорошо воспитанной дамы.
– Прекрасно! И ты уже кого-нибудь себе присмотрел?
– Пока нет, но если ты будешь и дальше игнорировать мои права супруга, то вскоре это сделаю!
– Да ради Бога, если, конечно, она не будет жить здесь.
– Вот этого я тебе не обещаю! Я хочу, чтобы она жила именно здесь. Тогда хозяйкой будет она, а ты – гостьей или приживалкой, что, собственно, и соответствует истинному положению. При первом же удобном случае я найму незамужнюю экономку. Это здесь в Гонконге не проблема, их тут сколько угодно.
Милли впервые за весь разговор повернулась к нему.
– Ты не посмеешь! Это вызовет скандал!
– Совсем наоборот – я уже предпринял кое-какие шаги. И напрасно ты думаешь, что я позволю, чтобы надо мной издевалась и насмехалась какая-то девчонка.
– Как только она здесь появится, я уйду. Джеймс пожал плечами.
– Ради Бога. Все равно толку от тебя никакого. В Гонконге привыкли к семейным скандалам, но две претендентки на брачное ложе – в клубах только и будет разговоров, что об этом.
Наступило молчание. Милли, вне себя от ярости, пыталась взять себя в руки и унять дрожь в руках, а Уэддерберн тем временем спокойно выхаживал по комнате. Он плеснул в стакан виски и потягивал его, глядя на нее бесстрастным изучающим взглядом.
– Выбор за тобой, – сказал он, осушая стакан.
– Но есть и альтернатива, – сказала Милли. – Уйдешь ты, а я останусь. Ты получил деньги, но дом принадлежит мне.
Он повернулся к ней, губы его скривила ироническая усмешка.
– Знаешь, у меня всегда были сомнения относительно твоей целомудренности. Доктор Скофилд раскрыл мне глаза на твой моральный облик, когда рассказал мне о твоих шашнях, когда ты была еще школьницей, а недавно мне стало известно и еще кое-что. – С торжествующей улыбкой он отвернулся к окну и стал смотреть на расстилающуюся внизу лужайку. – Я имею в виду этого типа, Эли Боггза.
– Боггз, ну и что тебе до него?
– Это тот пират, в чьи руки ты так удачно попала… ты была с ним в более близких, чем сообщила мне, отношениях.
– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала Милли.
– Неужели? А имя Суиткорн тебе тоже ничего не говорит?
– Почему? Я рассказывала тебе о нем.
– Да, да, только ты не знаешь, что он рассказал мне о тебе. Мы в Морском департаменте тоже не дураки. У нас повсюду свои информаторы. Этот человек сплетничал, что, пока ты была на борту «Монголии», у вас с Боггзом нашлось много общего – до того, как ты узнала, что он – пират. Стало быть, твое путешествие с Запада на Восток было весьма приятным. Суиткорн может быть и мертв, но у его оставшихся в живых дружков языки имеются. И тот, у которого мы на прошлой неделе отрубили голову в Карлуне, и сам не знал, насколько он у него длинный – пока его не начали допрашивать. Команды на кораблях любят посудачить.
– Но и наговорить чего угодно, если им это на руку!
Уэддерберн усмехнулся.
– Некоторые даже уверяли, что ты была без ума от Боггза. Теперь мне понятно, почему у тебя нет времени для меня.
– Не говори глупостей! Он же потребовал за меня выкуп.
– Вот именно, я как раз и собирался тебе об этом напомнить, именно этот его фокус ускорил смерть твоего отца. Выкуп, причем добытый самым варварским и безжалостным образом!