Незаметно руку одну руку на грудь положил, другой подол задирает.
Милке интересно – что дальше будет.
Приятно же.
Тимоха телогреечку Люськину расстегнул, потом блузку, руку меж ног запустил, прижался к жаркому тельцу, задрожал. Начал лицо и шею поцелуями покрывать, по головке гладить.
Милка глаза прикрыла, словно пригрелась, губёшки стиснула.
Понравились ей новые незнакомые ощущения. Чувствует, ждёт, что сейчас самое интересное, самое сладкое начнётся.
Как же узнать, почувствовать хочется, что дальше будет. Больно уж девчата, кто якобы попробовал, процедуру эту сказочную расхваливали. Сказывали, будто блаженство просто-таки неземное.
Люське пригрезилось, что это и есть та самая любовь, что ещё чуток и мечта всей жизни сбудется.
Тимоха между тем уже и в губы целует, да не в те, что вверху, в срамные, да так приятно, где только выучился, паразит.
Здорово-то как!
Дурачок понял, что девка со всех сторон поспела, что млеет даже от шальной ласки, понял – сопротивления не будет.
А петушок его давно уже кукарекал.
Поспешил Тимоха быстрее в потайную комнату влезть, секретные закоулки живой плотью заполнить. Под кофту залез, сосочки помял. Уголёк внизу живота не только у него, у девчонки тоже огнём горит.
Раздразнил Милку, дубина стоеросовая, не на шутку распалил. Она уже и стонать принялась, – давай Тимоха скорее, мочи нет ждать.
Ему только того и надо.
Тимоха в свои штаны срочно полез, ей одёжу сбросить помогает, языком пуще прежнего внизу щекочет, пальцами ненасытными в глубину примеряется, о любви чего-то непонятное бормочет.
Дурак, он и есть, дурак. Что с него возьмешь!
Какая там любовь – ему двадцать пять, ей пятнадцать. Охота недоумку спелую ягодку поскорее сорвать. Не умом, нутром чует нестерпимое желание.
А Милке настолько захорошело, что на неё столбняк напал, пошевелиться от избытка эмоций не смеет, скорее бы, думает, очутиться в самой красивой на свете сказке.
Тимоха понимает – медлить нельзя, нужно торопиться: передумать может со страха, а то Валентина с инспекцией нагрянет, тогда несдобровать ему.
Рядом-то никого. Думать уже некогда, действовать надо. Кровь давно уже кипит, как бы не лопнуло чего.
Голова у Тимохи на радостях совсем соображать перестала. Раскачал дубину и одним махом влетел в набухшее маслянистой влагой пространство, затрясся в экстазе, глаза бесстыжие закатил.
Люська дёрнулась было от боли, заорала благим матом, но останавливать Тимоху было поздно: силища-то невероятная.
Пригнул Милкины ноги к самой голове, расплющил и скачет, взбивая интимные соки в сливки. Ручищей рот наглухо запечатал, чтобы не визжала, как порося, когда её режут.
Пробовала Милка вырваться, ногами сучить да где там, пришлось терпеть невыносимую боль, очень велик оказался нефритовый стержень у дурачка.
Лежит Люська – молчит, из глаз слёзы ручьём, глаза по полтиннику, дышать нечем.
Тимоху трясёт, словно помирать собрался, внутри Милки хлюпает, что-то горячее очень неприятно по попе стекает. Кажется, убогий сейчас прямо на ней богу душу отдаст.
Вот он дернулся из последних сил и упал на тщедушное тельце.
Девчонка лежит, пошевелиться боится. Кто знает, чего этот изверг ещё может сотворить.
Тимоха отвалился вдруг, вскочил как подорванный, штаны натянул. Глазами безумными зыркает, за голову хватается.
Дурак, а понимает, что натворил – боится, что посадить могут за совращение малолетней. Да и не выжить ему там, в застенках.
Люське штаны суёт, одеваться живее велит, – быстрее давай, глупая, пока мать не пришла. Извиняться начал, умолять, просить, требовать. Себя, говорит, порешу.
Милка обтёрлась кое-как своими трусиками, прикопала их поскорее, оделась наспех и убежала, махнув на пытку и на всё произошедшее рукой.
– Иди отсюда, ирод окаянный, чуть не разорвал. Чего с тебя глупого взять. Какая же гадость этот ваш секс! Больно, а удовольствия никакого. Целоваться и то приятнее.
Позже Люська пробовала то же самое повторить, но уже по своим правилам, с одноклассником. Мальчишка и вовсе оплошал. Больше она ни о каком наслаждении думать не хотела: обманули.
После восьмого класса поехала в областной центр, учиться на продавца. На самом деле ей было без разницы – на кого и куда, лишь бы из дома быстрее да подальше свалить, чтобы не видеть, как утомлённая до предела матерь стремительно превращается в инвалида.
Батька к тому времени совсем сдурел: перестал романтические похождения скрывать, гулял открыто, с размахом.