— Милая Нелли, как же я рада это слышать! И даже Рики не мог бы винить тебя за то, что ты снова счастлива, — уверила ее Мери. — Кстати, ты рассказала об этом Барни?
— Нет. Но теперь он все узнает. Клайв говорит, полиция станет допрашивать всех в округе об анонимках. Даже людей вроде Барни… представь себе! Клайв даст полиции знать, будут ли они приходить и дальше, но мне кажется, открытка была последней.
— Ты именно этого и боялась, что полиция устроит шум вокруг них, так? Но почему ты так уверена, что анонимок больше не будет?
— Сама не знаю. Однако, если женщина, писавшая их, окажется среди тех, кого будут, допрашивать полицейские, она наверняка перепугается и не захочет больше рисковать. Хотя, разумеется, и полиция и Клайв — все надеются, что письма будут приходить и дальше. Они говорят, что след старых писем уже остыл, и единственная слабая надежда на то, чтобы вычислить автора и вызнать, что именно ей известно, основывается только на том, что она не перестанет писать. Возможно, и так. Хотя, ты знаешь, есть и другие зацепки. Тебя не спрашивали, например, кто может знать о твоей поездке в Свэй к Лалли Бенсон? — поинтересовалась Мери.
— А, ты про открытку? Да, они работают над этим, хотя шанс, что открытку написал кто-то, кто знал o моей поездке, невелик. Это же такой дурацкий список, Мери! Клайв знал, ты тоже знала, ты ведь была там, когда я говорила с Леони. Когда я вернулась, узнали миссис Хэнкок и Уильям, да еще по меньшей мере один из подручных Барни. Я звонила в конюшни сказать, что не приду, и этот парень передал Барни мое сообщение, а тот вполне мог рассказать своей матери. Вот, наверное, и все, по-моему, и кто же из всех этих людей мог?
— А у тебя самой нет никаких подозрений на этот счет? — вставила Мери.
Воцарилось молчание. Немного погодя Нелли нарушила его и заговорила:
— Есть только один человек… то есть я хочу надеяться, что только один… кто меня ненавидит, и по разным причинам она вне подозрений.
Мери поняла, что они обе разделяют одну мысль — что, пусть у Леони Криспин и не было мотива, у нее хватало злобы, даже слишком. После того как, Нелли повесила трубку, Мери задумалась, знала ли, догадывалась ли девушка об участии Леони в инциденте с необъезженным конем, который вполне мог закончиться для нее гораздо более плачевно? Потому что, не знай она вообще ничего, вряд ли употребила бы столь сильное слово, как «ненавидит», «недолюбливает» или «сторонится» прозвучало бы уместнее, если бы речь шла об обычной ссоре.
Полиция задавала знакомым Нелли вопросы столь же тщательно продуманные, сколь и осторожные. Расспросам, подверглись все, включая Мери и обеих девушек, названных анонимщиком, причем обе сумели доказать, что в ночь гибели Кертиса никак не могли быть в машине. Всех без исключения попросили представить образцы их почерка и всех женщин (на сей раз за исключением Мери) спросили, не принадлежит ли им найденная в машине сережка и не могут ли они опознать ее.
Как и следовало ожидать, никто не посчитал ее своей. Нелли оказалась права, и анонимные письма перестали поступать; полиция не раскрывала ход следствия, и после того как поднятая расспросами и последовавшими за ними слухами пыль наконец улеглась, казалось, что все, чья жизнь была затронута трагедией Нелли, могут наконец вздохнуть с облегчением и постараться забыть обо всем. И хотя внутреннее напряжение никуда не делось, сама Нелли вроде бы переживала меньше всех прочих.
Для Мери череда удлиняющихся весенних деньков измерялась толщиной стопки с листами готовой рукописи, которая неуклонно росла, к удовлетворению Клайва, да ежедневными уроками верховой езды, которые она брала под руководством Нелли. Барни предоставил в распоряжение Мери свою самую спокойную лошадку, и каждый вечер обе девушки отправлялись в Куинс-Бичес, где Мери пускала своего скакуна шагом, рысью и легким галопом; она познала тонкости ухода за лошадьми, разобралась в назначении основных предметов сбруи и гадала, — как ей часто казалось, скорее ноющими мускулами, чем сознательно, — суждено ли ей когда-нибудь достичь уверенной и элегантно-легкой посадки хорошей наездницы.
Все уверяли ее, что «это придет со временем», как умение плавать или держать равновесие на велосипеде. Но хотя во сне она частенько оказывалась на несущемся крылатом Пегасе и при этом держалась на нем с замечательной уверенностью, наяву, на твердой спине настоящей лошади все было несколько иначе.