— Ты… пришила мне руку… мумии? — Выражение ее глаз совершенно не поменялось, они так и светились добротой, хотя губы тронул намек на улыбку.
— Нет, это твоя рука, вот смотри, — двумя легкими касаниями она чертит слегка выпущенным когтем крест на ладони, пальцы послушно дергаются, — ну вот, а теперь подумай, что надо сжать кулак… — Пальцы слегка дрогнули, вызвав новую полуулыбку.
— Ну, вот видишь, это твоя рука, правда она теперь короче на пару пальцев — пришлось отрезать раздробленные кости по краям разреза…
— Я… — дальше продолжить не стало сил.
— Я понимаю: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя…». С левой и вовсе не стоит церемониться.
— Я согрешил…
— Да, вот только не в том, что ты подумал, — от таких слов и спокойствия с которыми они были сказаны становилось просто жутко и душу, еще сильней, чем приходящее в чувствительность тело, начинала терзать боль от понимания, что это сделал он.
Когда-то, очень давно, такой взгляд он видел у пожилой игуменьи и был в самое сердце поражен такой наградой за праведность — когда человеку из всех страстей даровано ощущать только спокойную радость от созерцания совершенства творения. А теперь та же разлитая вокруг благодать вызывала только смятение и чувство невосполнимой потери.
— Ты просто попутал похоть с любовью, бывает. Но ведь сказано — «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем.». А мою любовь ты отверг… Это было твое право и твой выбор, но все же не стоило заодно проявлять и непочтение к родителям — ведь тело, в отличие от души, тебе дали именно они и не думай что это было легко…
— Но не беда, он тебя все равно любит и простит, как и я прощаю. Прости и ты меня, я ведь немногого хотела, да и без этого могла обойтись…
— Как мы теперь будем…
— Мы? Мы теперь никак не будем. Свой выбор ты сделал, а теперь сделала и я свой. — маленькая фигурка широко разводит руки будто пытаясь охватить все вокруг.
— Понимаешь, тут не место для детей, тут вообще нет места кроме как для человека и бога… А я еще не чувствую желание уйти из мира, у меня есть еще не выполненное предназначение. Да, я не смогу родить ребенка, но мне вполне по силам его воспитать. Ради этого стоит найти клан который меня примет и не пожалеть на это сил.
— Так что — я ухожу. Позаботься о Рут, осторожно разрабатывай руку — она должна привыкать постепенно, впрочем, у меня было достаточно времени чтобы все записать — почитаешь. Если можно — я хотела бы донести до других твою книгу…
— Забирай…
— Это лишнее, я помню все и перепишу, как будет возможность, спасибо. И знаешь, может, все же не дашь мне умереть в неведенье и объяснишь, откуда ты так хорошо знал… — В глазах появилась крохотная искорка любопытства, и он ухватился за нее как утопающий за соломинку:
— Моя семья была очень богатой и у нас была даже кошка… И когда наступало ее время она очень мучилась потому как была очень переборчивой, найти ей достойную пару долго не удавалось, а недостойных она к себе не подпускала. Вот тогда я и заметил что если ей помассировать поясницу, то она не так страдает… Так что потом, каждый раз когда наступал гон, она сразу бежала ко мне…
Губы растягиваются в улыбку, обнажая клыки, даже уши приподнимаются, но взгляд по-прежнему изливает на мир лишь любовь и покой…
— Надо же, кошка… А теперь спи, — губы на миг прижимаются ко лбу, — когда проснешься ты уже не будешь знать, была ли я на самом деле или это был сон…
Последнее, что успевают увидеть глаза сквозь налившиеся тяжестью закрывающиеся веки, это размытая фигура на фоне дверного проема.
В голове сами собой всплыли недавно написанные строки, но смогли ли их произнести онемевшие губы Назарий так и не узнал.