Ладно, пока мужчины занимались чем-то непонятным, мне пришлось думать, чем кормить новоприбывшего, что-то подсказывало мне, что то чем питается Назарий ему не еда и даже не перекус, возникла мысль накормить его одной кашей из моей дробилки. Но решила, что ничего плохого мне он не сделал, мелькнула даже мысль — в качестве извинения за грубость раскрыть для него заначку с моим любимым рыбным лакомством, один горшочек как раз дозревал третий день на солнце, но решила — это тоже слишком, самим мало.
Значит — поймаю завтра рыбу и зажарю на солнце, как раз будет хорошо с кашей, надо только новой сечки надробить.
Укладывались спать поздно. Назарий у себя, мы в первой комнате — кухне и кабинете по совместительству. Я, чтобы гость не боялся, что его съедят, развела костер перед входом, хотя все зверье честно держало трехкилометровую «зону ненападения» от пещеры, последний нарушитель был у нас уже давненько. Правда змей и пауков, со скорпионами такие мелочи, разумеется, не интересовали, потому я положила толстую веревку несколькими петлями поперек входа. В принципе — такая мера помогает чаще «от сглаза и наговора», чем от того, для чего «предназначена», но если веревку заранее пропитать инсектицидом…
Епископ, расположившийся на «императорской» бараньей шкуре, на полную мощь излучал желания явно непозволительные смиренному слуге божьему, насколько я в этом разбираюсь, так что я не удержалась от маленькой мести — устроила вечернюю разминку в виде танца, на фоне подсвеченного костром дверного проема. Приглушенное бормотание какой-то молитвы и сильное смущение послужило мне сигналом, что «с клиента достаточно», хватит развлекаться — спать пора.
А ночью у гостя поднялась температура…
Зла не хватает, ну что — сложно просто чуть проявлять внимание на обычаи тех, кто живет в этой земле издавна? Всего то и надо — беречься от росы, прятаться от прямых солнечных лучей и жары, и вообще избегать чудовищных перепадов температуры, свойственных местному климату. Но делать было нечего, пришлось вытряхивать полубессознательную тушку из одежды, растирать, накрывать сверху шкурой леопарда и греть, прижимаясь животом к спине, стараясь хоть так передать свою силу и желание жить.
А это было сложно — ведь гость явился сюда… умирать. Чувствуя все свои болячки и, справедливо полагая, что они ему даны за грехи, он решил спасти хотя бы душу, ну или хоть ее облегчить, увидев пример, как жить надо. Ох и наслушалась я за эту ночь, пока пыталась вязать расползающиеся линии жизни, ладно совесть — она у тех, кого хоть краешком зацепила власть, чистой не бывает, но о теле-то, кто заботиться будет? Не легкие, а сплошные шрамы, не печень — камень. Что оказалось действительно удивительно — большая часть его «грехов» была обычным воображением, точнее — он сам не отличал, где грех настоящий, а где — воображаемый.
Странное противоречие заложено в стену этой веры — с одной стороны, «судить по делам», а с другой — равенство желания и действия. Так, наверное, я ни в чем толком и не разберусь, но, тем не менее, хоть и медленно, но болезнь отступала, не скажу что моими усилиями — временами казалось, что скорее вопреки им, но стараться я все равно не переставала до самого утра, пока элементарно не вырубилась от истощения внутренних резервов.
Утром по краю дрыхнущего сознания проскользнул Назарий, полюбовался на наше лежбище — по коже скользнуло теплой и доброй волной, и вышел наружу. А проснулась я оттого, что мне было мокро — оказалось, что я во сне крепко прижала епископа к себе, сомкнув руки за спиной, и теперь он тихо плачет, уткнувшись мне в плечо, и опять — от облегчения и счастья… Ничего не понимаю. О чем и поинтересовалась, как можно мягче. Оказалось, бедолагу всю жизнь терзал демон блуда (а то мне это за прошедшую ночь добрую сотню раз не сказали…), а тут он его взял, да и оставил. Нашел, чему радоваться, честное слово.
«Глупенький» — шепчу, лизнув его в лоб, температура спала и вообще все прекрасно, как это не удивительно, — «ты боролся совсем не с тем демоном. Люди совсем не потому спят вместе, что одержимы блудом, а потому, что боятся того времени, когда всевластна тьма, и ищут защиты друг в друге». Смотрю в его удивленные глаза и завершаю:
— Вот только скажи мне — чего бояться человеку, во всем полагающемся на Бога?!