— Ты с ума сошла! — взревели оба мои сотрапезника.
На нас заоборачивались посетители кафе.
— Это безумие!
— Ничуть не бывало. Сейчас, сидя в спокойной обстановке, я все взвесила. От его предложения не исходило угрозы. Он действительно хотел отвести меня к посвященному. Ведь кто, если не он, сможет мне все объяснить? Согласитесь, в моем положении лучше уж с ним встретиться.
— А «коричневые пиджаки»? — Илья округлил глаза.
— Надеюсь, они ему не друзья.
— Надеюсь! — передразнил он. — А если ты ошибаешься? Слушай, они нас чуть не прикончили. И если учесть историю с адвокатом…
— Рано или поздно они меня найдут. Я успела заметить и оценить их настойчивость. Это черта всех одержимых. Словом, они не отстанут. У меня нет идей, как выпутаться другим способом.
— Но ведь существует полиция… — как-то обреченно заметил Свиридов.
— Вы сами-то верите в то, что мне может помочь полиция?
— Ну…
— Вот и я о том говорю.
— Если бы ты достала дискету, — разозлился Илья, — возможно, ты бы не сидела здесь с переломанным ребром.
— Нельзя быть в этом уверенной, находясь рядом с тобой, — улыбнулась я ему со всем возможным очарованием. — Но я тебе очень благодарна, что не лежу на дне, разорванная на кусочки.
— Угу, — он смутился.
Утром мы двинулись в Венецию. Надо заметить, что предыдущая ночь, похоже, не только мне, но и остальным показалась сущим адом. Все мы откровенно боялись. Этого даже бравый Илья не скрывал. Не знаю, о чем думали мужчины, я лично — о «коричневых пиджаках». Но защитники мои все-таки уснули, а вот я не сомкнула глаз. Ночью в Местре царит мертвая тишина, от которой мурашки по коже бегают. Как только небо посерело, мужчины вскочили как по команде и ринулись вон из номера с криками: «Как мы могли проспать!» Я потянулась вслед за ними. А у меня был выбор? По дороге опять заехали в магазин одежды. На сей раз на конспирации настоял Илья.
— От греха подальше, — буркнул он, протягивая мне что-то серо-молодежное. — Вчера ты выступала в роли отбившейся от стаи ночной бабочки, сегодня, ради всего святого, попробуй исполнить роль серой мыши.
— Мне это тридцать лет с успехом удавалось, — недовольно ответила я, скептически рассматривая мешковатые штаны на веревках.
— Тем сильнее тяга к переменам, — он усмехнулся и нахлобучил мне на голову бейсболку.
— Господи! — я обернулась к зеркалу. — Я не хочу походить на перезрелую школьницу.
— Быстро в примерочную, — он легонько подтолкнул меня в спину. — Или тебе не терпится встретиться с «коричневыми пиджаками»?
Я пожала плечами.
— А я, пожалуй, возьму вот этот свитер. Холодновато, знаете ли, — не слишком уверенно провозгласил Свиридов.
— Это не ваш цвет, — Илья хмыкнул. — Вам идет все зеленое и с погонами.
— А вам все хлопчатобумажное в продольную полоску, — хмуро парировал следователь.
У меня заболели все зубы разом — после бессонной ночи женщине особенно неприятна бессмысленная перепалка двух взвинченных мужиков, которые ходят вокруг друг друга, как два петуха, готовые клюнуть соперника в любую минуту.
Я укрылась в примерочной, стараясь не слушать их шипения.
— Амалия, — через секунду жарко зашептал Свиридов, — Амалия, вы меня слышите?
Я отодвинула штору между примерочными кабинками и удивленно уставилась на следователя. Он сжимал в кулаке сиреневый свитер. Я отметила для себя, что цвет он выбрал действительно неудачно. Но развить мысль в этом направлении он мне не позволил, приложил палец к губам, призывая к молчанию, и продолжил так тихо, что я едва могла разобрать слова:
— Мне нужно с вами поговорить наедине.
Я округлила глаза и развела руками, показывая, что одна в кабинке и большего уединения вряд ли смогу добиться.
— Нет, — он резко мотнул головой. — Вы не понимаете, дело серьезное.
Я пожала плечами в доказательство, что действительно его не понимаю.
— Вы давно знаете Илью? Только честно.
— Хм-м… Полгода.
— Я просил честно.
— Три месяца.
— Честно, Амалия.
— Идите к черту. Мы собираемся пожениться.
— Не думаю.
— Это почему же?!
— Может быть, вы собираетесь выйти замуж, но не он женится на вас.
— Послушайте, — гневно зашептала я в ответ, — вам так и не удалось скрыть, что вы терпеть не можете моего жениха. Прошу вас больше не усердствовать.
— Как вы думаете, почему мне, в сущности, постороннему человеку, которого ваша личная жизнь волновать не должна, так не нравится ваш спутник?