А теперь, Герочка, и здесь сделают черт те что. Вместо того, чтобы сохранить село, которому — триста лет, это ж поискать надо такой живой памятник! Так нет: из него сделают — горнолыжный курорт.
Я б запретил строить тут особняки, непременно, запретил бы! Построят вот такую образину на четыре этажа — а рядом дом Ваничева от ветхости рассыпается, ступеньки гниют, резьбу отрывают — на растопку! Живут же там — алкоголики!
И владелец соседнего особняка уже кривится — давно пора снести эту рухлядь!
Рухлядь! Село процветало, благодаря Ваничеву! Он первую школу тут построил, больницу, церковь какую осилил — из города приезжали сюда венчаться. Говорили, что мало в России храмов таких — в стиле «русское барокко». Там благодать, там у порога ноги к полу прирастают, и рука тянется креститься.
Спаса лик видел? Знаешь, что в храме этом при советской власти — склад удобрений был? Все стены разъедены, а лик проступает. Глаза! Такие глаза, что если есть у тебя в душе хоть пятнышко светлое, ты же сам плакать начинаешь — от стыда за братьев своих, за то, что люди сотворили такое.
А скольким мужикам Кузьма Архипович Ваничев работу давал! Рухлядь! «Иваны, не помнящие родства!»
Будет курорт — только особняки и оставят. Да гостиниц настроят. В Европе туристов везут — старину смотреть. А у нас что сделают? Было село — и нет села. Зачем им! Скоро люди вообще думать будут, что хлеб из печи берется, там и растет!
… Герман вздрогнул, отгоняя дрему. Автобус повернул плавно, и въезжал теперь в село. На центральной улице фонарей было достаточно, среди местных жителей ходила шутка: «Не Шелестово, а сельский Голливуд». И в этом ярком свете он залюбовался белизной снега. В городе нет такого, там лежит грязная снежная каша. А здесь — даже дорога белоснежная, да высокие сугробы с двух сторон, да снежные шапки на домах… И все это — первозданной белизны.
И вечер был мягкий, без мороза. После пропахшего бензином автобуса Герман стоял и надышаться не мог. Волга скована льдом, лес на склонах гор — спит, а воздух — чистый, свежий, влажный. С чем сравнить? Ключевую воду пьешь — и будто очищаешься, причащаешься природе, так и тут — дышишь, и яснеет голова и сердце умиляется этой тишине, этому покою.
Герман перехватил сумку — тяжелую, к Деду он никогда не ездил без подарков, и уже через несколько минут сворачивал в знакомый переулок.
Илья Григорьевич не приходился Герману родным дедом. Более того, познакомились они всего семь лет назад. Тот случай мог бы стать трагическим, если бы они оба не вмешались.
Герман тогда был в Шелестово первый раз. Прослышал, что есть такое замечательное место. Он взял отпуск в июле, когда вода в реке особенно хороша.
Это потом он понял, что врачу «скорой помощи» лучше отдыхать зимой. Отоспаться в бесконечные зимние ночи.
Герман знал: приходишь домой после дежурства и не видишь ничего, кроме дивана и сложенного вчетверо мягкого пледа. Раздеваешься, как пьяный — куртку и ботинки сбрасываешь в прихожей, остальное швыряешь — на стул… Торопливо развертываешь плед, обнимаешь подушку, и засыпаешь мгновенно, едва успев опустить на нее голову.
Работа зимой — собачья. В этом году февраль был особенно вьюжным, машины буксовали, когда вызов поступал из частного сектора, посылали Германа. Ладно, девчонки, и даже старенькая Анна Дмитриевна, как-нибудь переберутся через сугробы. Но как они будут — если что — через них же тащить больного до машины?
А потом был и совсем сумасшедший снегопад. Мелко, нестрашно начал лететь с неба снежок, а через час исчезли уже тротуары — их потом так и не расчистили до весны, дворники даже не подступались. Снегоуборочной техники хватало только на центральные улицы, люди на работу шли бок о бок с автобусами и грузовиками. И врачи «скорой» тоже ходили на вызовы пешком. Как часто их ругали тогда! «Вас вызывали час назад, человеку плохо, а вы…»
…Сейчас Герман взял не весь отпуск — неделю. Как вынырнуть, воздуху глотнуть, и снова — в работу.
…А началось его знакомство с Дедом — со штолен.
В горах, что окружали Шелестово, после разработок остались штольни. Непосвященным они казались неглубокими пещерами, в которые приятно зайти летом. Кругом жара, камни раскаляются настолько, что впору яичницу на них жарить, а шагнешь под каменные своды, и — будто в холодильнике оказываешься. От силы градусов пять-семь.
Здесь свет играл в причудливые игры. Длинные косые лучи его отливали голубым цветом. Если отойти к стене и глядеть на входящего, он растворялся в этих лучах, лишь силуэт виден. Привидение, да и только.