— Спасибо вам, что не будили, — улыбнулась Варя.
Была в ней сейчас эта готовность к радостной улыбке, будто испытывала она чисто физическое облегчение.
Так бывает, когда мучает головная боль. Не часы — дни. Ты уже свыкся с ней, и вдруг нашел лекарство. Мир прояснился, боль отступила. И ты спешишь воспользоваться этой передышкой, хотя и не веришь, что она надолго. И это тоже было в Вариных глазах — неуверенность, беззащитность. Внутренний вопрос, в движениях даже: можно я тут сяду? можно — спрошу? Вы не рассердитесь, если я…?
Дед почти ничего Герману о Варе не рассказал — и это при его привычке доверчиво делиться своей и чужой жизнью. Артистка, работает в театре оперетты (И хорошо как поет, Герочка!) Дочке двенадцать лет уже, растит ее одна.
— А как вы познакомились с ней? — спросил Герман.
— Она прочитала статью, что я написал в газету. Просто многое в мои годы вспоминается, Герочка, и вот решил: надо сохранить. Я ведь в свое время в Большом театре известнейших артистов слушал… Лемешева, Козловского. Она прочитала, и знаешь — нашла меня. Через газету адрес узнала, что ли… Приехала познакомиться, попросила, чтобы я ей рассказал подробнее. Она настоящая артистка, ей все интересно, что относится к ее делу. А потом стала приезжать…, - сказал Дед чуть ли не с удивлением, как будто не привык к тому, что раз побывавшие у него в доме, приходят сюда еще и еще.
— Что ты сейчас поешь, Варенька? — спросил Дед.
Варя накрывала на стол — здесь все начинали хозяйничать.
— Все то же, — откликнулась она, — Ничего нового, совсем. Две главных партии — в «Сильве» и «Марице», и еще несколько оперетт. Там я на вторых ролях… Пою чаще не в театре, а когда выезжаем на гастроли.
— Далеко?
— Нет, — она покачала головой с этой простой своей улыбкой, — В областные наши города, маленькие. В один день успеваем обернуться, ночевать домой возвращаемся.
— Анечку — с собой берешь?
— Если школа позволяет — беру. Или у Наташи оставляю. Вы-то как, Илья Григорьевич? — спросила она, и та же тревога любви, что и у Германа, была в ее голосе.
Она ждала ответа, но и всматривалась. Глаза скажут вернее, чем Дед, который, наверняка, начнет уверять, что чувствует он себя прекрасно. Отчего тогда закашлялся? Простудился, или это сердечный кашель?
Вместо ответа Дед ласково погладил ее по руке.
А потом они пили чай, и Дед рассказывал последние новости. Наконец-то объединили два музея: один краеведческий, посвященный истории села, другой вроде картинной галереи, где выставлялись работы художников, рисовавших здешние пейзажи. Во дворе объединенного музея сделали сцену — летом будут праздники.
Дело хорошее, ведь восстановить Дом культуры денег так и не нашлось. Туда перестали пускать людей: все окончательно пришло в ветхое состояние. Вот-вот провалятся полы, рухнет крыша. А летом в село приезжает столько народу, что главная улица запружена. Кто с пляжа — кто на пляж.
— Дачники, отдыхать… И дела себе не найдут… Загорают, купаются — и все. А если погода плохая? Да и как вылежать день за днем на пляже? Вот и слоняются, глазеют… Мальчишки начинают по огородам лазить. В штольни опять же…
А зимою село будто вымирает. От больницы (здесь ведь была хорошая больница, при папе еще — даже родильное отделение было, и не пустовало) — одни развалины остались… Школа — пустая стоит. Это ведь жутко, заходишь — и четыре пустынных этажа. Классы, доски, школьная столовая, спортзал — и тишина. Раньше ребята в две смены учились. А теперь восемь детей в осталось, всего! Три в детсаду, пять в школе. По утрам автобус их отвозит в соседнее село…
Что будет — Бог весть… Дачная «потемкинская деревня»? Хоть бы уж ума хватило воскресить, сделать, как говорят сейчас — музей под открытым небом… Да кому это нужно, — Дед махнул рукой, — У вас вон, в городе, здания восемнадцатого, и девятнадцатого века в центре города рушат, чтоб строиться…
— Дома жалко, — тихо сказала Варя, — Но людей еще больше. Поджигают ведь дома по ночам, Илья Григорьевич. Место в центре дорого стоит. Бывает, человек отказывается уезжать из дома, где четыре поколения его семьи выросли — куда-нибудь на окраину. Ну и поджигают. И не все успевают выскочить…
— Было, — кивнул Герман, — Выезжали мы на вызов. Мать, детей двое… нет, живые все, но в последний момент выбежали. Девочка в ночной рубашке, больная, с астмой… Все ее лекарства сгорели. Потом всем миром деньги собирали, чтобы новые купить. Мы же и, отвозили…