Дали слово и двум «афганцам», которые «вышли в люди» — один возглавил ЖЭУ, у другого был свой магазин. Они поблагодарили организаторов вечера за проявленное внимание.
Короткие речи перемежались выступлениями артистов. Сережка Корольков с песней об Афгане прошел хорошо. Пел просто, без ложного надрыва.
Негромко пел, как, наверное, наши солдаты пели в Афганистане, когда у них была свободная минута.
А вот Светку хотелось взять за ухо, и увести со сцены. Разве это танец? Хореографических способностей у Светки — никаких.
… За кулисами Петька-худрук глянул на Иру, стоящую у самого занавеса:
— Все нормально?
— Все, — шепнула она, — Минут десять у меня еще есть?
Петька кивнул и внимательно посмотрел на нее. Со стороны могло показаться — Ира сумасшедшая. Глаза прикрыты, пальцы к вискам прижаты, шепчет что-то. И такая у нее на лице боль, будто зуб заговаривает.
Ира маленького роста, волосы светлые, короткие, как у ребенка — легкие… Платье белое, шелковое, с цветочками — сейчас вроде не носят такой фасон… И большой черный платок с кистями наброшен на плечи.
Петька знал, что прежде Ира играла в драмтеатре, но ни в одной роли ее не видел. Он не был театралом, а худруком стал, потому что мама много лет была директором Дворца, и его за шкирку запихнула в институт культуры.
Петька со всеми сходился быстро, все ему давалось легко и просто. Он смотрел на Иру, и ему было ее жалко. Ну, чего так переживает? Она сейчас должна была читать отрывок из «Цинковых мальчиков» Алексиевич. Но ведь похожие концерты — каждый месяц. Пора привыкнуть. Вышла, выступила, ушла — все.
— И не надо позволять историкам поливать грязью те годы, — гремел со сцены толстый дядька с длинными усами, — Наш священный интернациональный долг…
У Иры лицо теперь было поднято вверх, будто она молилась. Свет падал на него, и оно казалось голубым.
Ведущая Катя Малинина объявила ее. Ира вздохнула коротко, и шагнула из-за кулис. Вышла на середину сцены, встала, замерла. Будто она первый раз здесь и не вполне понимает, зачем пришла. Вгляделась в зал, сжала в кулачках шерстяные складки платка, которые через несколько секунд стали мокрыми от пота:
— Я по такой любви вышла замуж… Выскочила! Он — летчик, высокий, красивый…Безумно хотела сына. И сын, чтобы как он…Как будто кто-то подслушал на небе — сын весь в него, капелька в капельку.
Я не могла поверить, что эти двое замечательных мужчин — мои. Не могла поверить! Любила дом. Любила стирать, гладить. Так любила все, что на паучка не наступлю, муху, божью коровку словлю в доме, в окошко выпущу. Пусть все живет, любит друг друга — я такая счастливая…
Тишина была в зале. Как будто никого здесь не было — только пустота высоких потолков. И ее голос — негромкий, но каждое слово слышно.
Она говорила о том, какой красивый рос ее сын, как все ему подражали, даже она — мать — подражала. А потом был Афганистан.
Ира запахнула на груди платок. Губы не слушались. Ей самой всегда хотелось плакать в этом месте. Но ей надо было прожить все это до конца — перед зрителями. Эту страшную правду. Горе матери.
— Уже весь город знает… В Доме офицеров черный креп висит и его фотография… Уже самолет с гробом вот-вот приземлится… Мне ничего не говорят… Никто не решается… На работе моей все ходят заплаканные…
Я как просыпаюсь.
— Люди! Вы что, с ума сошли? Такие не гибнут…
Ира протянула руки. Она просила — то ли у Бога, то ли у людей — что были перед ней, там, внизу, в полутьме. У них — и у всех людей:
— Дайте мне муки, самые печальные, самые страшные, пусть только доходят до него мои молитвы, моя любовь. Я встречаю на его могилке каждый цветок, каждый корешок, стебелек: «Ты оттуда? Ты от него?.. Ты от сына моего…»
Какое-то смятение было там, в глубине зала… Вскрик легкий, потом кто-то вскочил, и мужской голос:
— Женщине плохо! Матери плохо стало!
— Я вызвал «скорую», — повторял Петька.
Женщину вынесли, она лежала на узком диванчике в холодном фойе. Людей вокруг было немного. Немолодой мужчина, верно, родственник, любопытствующая вахтерша, растерянная Ира…