Зачем было бредить колдовскими стихами поэтов серебряного века? Сидеть до рассвета в парке и смотреть, как движутся — или нет? — звезды. Воочию увидеть — плывет по небу сложно сотканный ковер созвездий, и пытаться понять, что это такое — иные миры?
Зачем годами работать над выразительностью слова, жеста, поворота головы? Что изменится в жизни, если не придется сыграть ей больше ничего? А даже если сыграет…
Ведь все это будет забыто зрителями — через несколько минут после того, как опустится занавес… И к этому она шла?
В комнате было уже совсем темно.
— Я никогда не знала, что есть именно мое дело, — думала она, — Но я не сомневалась никогда, что могу, умею любить. И могла бы жить служением тому, кого полюблю… Я из тех дур, которые с радостью поедут на каторгу и, делая так, чтобы дорогому человеку было легче, переносимее — будут светлеть душой сами. Потому что вот это-то и есть то, ради чего я пришла сюда…
Господи, но если я к середине жизни, не обрела ни дела, ни любви, так прибери меня… Я не хочу ни накладывать на себя руки — ведь Ты не велел этого, ни мучительной смерти не хочу — а как погибают молодые? — только мучительно! Я хочу просто — не быть… Лучше небытие, чем вот так — впустую — сквозь пальцы течёт — богатство жизни, которое Ты дал мне.
Она закрыла глаза, и — кружилась ли голова — но казалось ей, что она падает, падает и не может остановиться, и пусть длится это падение — только бы не возвращаться…
Глава 2. Роман
В конце ХХI века все ожидали войны. И, наконец, все поняли: это случится вот-вот… Роман гнал машину, спешил больше ради Сони, чтобы она не волновалась — они успеют.
Им везло много больше, чем другим, хотя странно было говорить о везении в преддверии страшных событий. Но нужная им автострада была свободной. Какой сумасшедший двинется навстречу будущему переднему краю? Люди спешили эвакуироваться, и вот те-то дороги, что вели вглубь страны, вдаль от городов, и были забиты автомобилями, грузовиками, велосипедами. Многие шли пешком.
Машины временами гудели, больше от безнадежности — пробки образовались колоссальные. На взгляд Сони, можно было наплевать на дороги — и выбираться любыми путями — хоть по полю ехать, хоть по тропе, через лес. Неважно. Какие могут быть правила, если окружающий мир через несколько часов, возможно, перестанет существовать.
А сами-то они вменяемые? Прямо под ракеты едут.
— Ромка, там действительно надежное место?
Этот вопрос с утра она задала, по крайней мере, в десятый раз.
— Нет, я все понимаю, ты гениальный ученый, твою жизнь нужно сохранить, но прости, я все-таки не могу поверить — там безопасно?
Роман кивнул.
Соня не была паникершей. А партнером в работе — просто идеальным. Увлеченная тем же делом, признающая его авторитет, никогда ничего не забывающая, лишенная умения обижаться — Соня. Измучилась она, бедняга, за эти дни, когда решался вопрос об их дальнейшей судьбе.
Роман настаивал — их работа может пригодиться во время войны, еще как! Не зря они в последние годы занимались лучевой болезнью. Да хоть простыми врачами пойти им с Соней…
Но со стороны руководства прозвучало решительное «нет». Таких ученых, как господин Витаев надо сохранить… Не зря были затрачены большие средства на постройку надежного убежища.
К политике Роман чувствовал прямое отвращение. Но его научные изыскания могли пригодиться тому же руководству страны, если после применения ядерного оружия, проблемы со здоровьем возникнут у Президента и его окружения.
Соня в такие тонкости не вдавалась. Ей просто было страшно. Потная, не накрашенная, с опухшими глазами, она готова была задремать на заднем сидении. Но ей, видно, здорово действовала на нервы поездка по этой пустынной дороге. Соня достала термос с кофе, отвинтила крышку.
— Будешь? — спросила она у Романа.
И, когда тот мотнул головой, начала снова:
— Я понимаю, они вложили столько денег. Все-таки, ты ученый мирового уровня… Ты должен уцелеть. Но чего-то мне кажется, что мы лезем аккурат — тигру в пасть.
«Когда приедем, надо будет дать ей успокоительное», — подумал Роман. И обернулся с улыбкой:
— Сейчас сама увидишь.
Уже кончился лес, и замелькали коттеджи поселка, но Соня не успокоилась.
— Смотри, и тут пусто. Все умные люди уехали. Может, пока не поздно…
Роман направил машину к одному из коттеджей. Мирная картина предстала их глазам. Двухэтажный белый дом, окруженный лужайкой. У входа — розы: красные, желтые, белые. Невысокие, покрывающие клумбы ковром, и плетущиеся, будто волною накрывшие специальные опоры. Тихо-тихо, только птица в саду отчетливым, каким-то неземным голосом просила: «пить-пить-пить»…