Час спустя пошла вторая бутылка. Язык Чжунэ немного развязался, он начал с очередных предположений о том, куда запихнули Элию, а потом, незаметно, и даже Чонгук не понял как, они перешли на разговоры о жизни.
— Я же не просто так переживаю за БиАя, — хмелея, доказывал молодой дракон, — у меня самого младшая сестра, не такая мелкая, как Бёль, но я тоже люблю её, и могу понять Ханбина. А ты? Вот ты в состоянии понять нас?
Гук сдержал глубокий вздох, вспомнив о своих младших братьях и сёстрах, которых не видел больше десяти лет, даже не помнил толком в лица. Где они? Чем занимаются сейчас? Кем стали? Живы ли отец и мать? Они не такие и старые, должно быть, отцу под шестьдесят, маме около пятидесяти.
— У меня есть близкие люди, — произнёс золотой, — и я могу вас понять. — Но перед глазами стояли Шуга, Ви, Чимин и другие монастырские братья, а не семья по крови.
Чжунэ поймал себя на том, что полез в слишком личное и, похоже, как в случае с признанием в убийстве, немного устыдился откровенности. Однако Гук не хотел, чтобы невольный сосед замкнулся и перестал быть с ним хотя бы в такой степени честным и раскованным. Поставив бокал на подоконник, Чонгук присел рядом с ним.
— Скажи мне вот что, друг мой. — Чжунэ дёрнул верхней губой, но, переборов отторжение, остановился на ироничном хмыканье. — Я заметил, что вы — драконы, совсем не разбираетесь в женщинах. Вы, такие крутые и деловые в остальном, словно меняетесь с ними ролями, когда соприкасаетесь. Они вас хватают и пользуют, а вы — тряпьё тряпьём…
— Никто меня не пользует!
— А как ещё это назвать? Лень — временное явление, я бы назвал вас иногда лентяями, но я вовсе не видел, чтобы хоть один из вас показал себя, как мужчина, и сделал бы первый шаг хоть к какой-нибудь девушке. Сынхун настолько ведомый, что за один вечер, как мячик для пинг-понга, только и успевает, что рикошетить от девицы к другой. Тэхёна захомутала и увезла какая-то напористая китаянка, Мино, будь уверен, скоро будет под каблуком своей «коллеги». А ты? Ты в состоянии только заплатить проституткам. Хороша же инициатива!
— Да на кой хрен надрываться?! Зачем тратить силы там, где этого не требуется? Ты разве не видишь, что девки с меня текут и визжат? Подмигнул — и она моя, какая ещё инициатива? Если ты неудачник, и с тобой такого не случается, вот и суетись, а мне это ненужно.
— Не все девушки прыгают в постель по мановению пальца.
— Ой, а какие не прыгают?
— Лучшие.
— Это что за лучшие такие? Я же тебе объяснял, что в кровати — всё одинаково…
— Жизнь не ограничивается границами кровати.
— А зачем мне тёлки вне её границ?
Чонгук забил бы на попытки образумить парня, если бы не выпил. В нём проснулся генератор нравоучений, ему хотелось делиться своим мировоззрением, своими принципами, ему хотелось показать Чжунэ, что на земле всё куда интереснее и светлее. В Гуке даже симпатия к этому студенту затеплилась, не совсем ведь потерянный тип.
— В первую очередь, почему непременно «тёлки»? У тебя язык не поворачивается произнести «девушки»? Это что, врождённый дефект речи?
— Иди на хрен, — сразу же огрызнулся Чжунэ.
— Я же не в обиду, я пытаюсь понять, почему ты так уничижительно их называешь? У тебя есть мама, есть сестра — они тоже женщины! Почему же остальные — тёлки? Тебя что, отвергла или бросила какая?
— Меня?! — поднял высоко брови дракон и захохотал. — Ещё что придумаешь, сказочник? Как меня бросят, если я ни с кем не встречаюсь, как меня отвергнут, если я ни к кому не подкатываю?
— А почему ты этого не делаешь?
— Я же объяснял, что нет смысла, потому что…
— Они лезут сами, первые, да-да, я слышал и запомнил. Но разве когда ты приходишь в магазин, ты покупаешь то, что тебе положат в корзину, или всё-таки то, чего тебе захочется? Вот захотел ты есть. Пришёл в супермаркет. Что ты терпеть не можешь есть?
— Ну, кабачки, допустим.
— Хорошо. И вот, тебе кладут кабачки. Ты пойдёшь домой и будешь их есть? Или выложишь и возьмёшь то, что любишь?
— Я же тебе говорил, что совсем стрёмных тёлок отшиваю.
— Девушек.
— Да какая к чёрту разница?! Все вокруг говорят «тёлки», БиАй, Чжинхван, Бобби!
— А-а, так ты просто повторяешь? Своего мнения у тебя нет? — Чжунэ закатил глаза и скрестил руки на груди. — Ладно, вернёмся к аналогии с едой. Допустим, совсем стрёмные кабачки ты выложил. Но неужели в остальном тебе всё равно, чем питаться?
— Я всегда хожу в рестораны и заказываю лучшее. Я люблю вкусно есть.
— Что ж ебёшь-то ты что попало?! — всплеснул руками Чонгук.
— Да как девушки связаны с едой?! — воскликнул Чжунэ и надулся, разозлившись, после того, как услышал себя со стороны. Он всё-таки автоматически исправился на «девушки».
— Напрямую, — сдержал победную усмешку золотой. — Человек во всём в жизни должен придерживаться одинаковых правил, иначе это пустая декорация, что ты питаешься дорогущими блюдами в ресторане. А на деле ты — неразборчивый баран. И толку от модной одежды на плечах и жопе, если к телу прикладывать дешёвых шлюх, которые вчера под стариком-олигархом, завтра под каким-нибудь миллионером-извращенцем. И в промежутке ты!
— Я хочу виски со льдом, — оборвал разборки Чжунэ, подняв трубку гостиничного телефона. — Сколько порций заказывать? Одну или две?
— Возьми бутылку, на всякий случай, — попросил Чонгук.
Уже стемнело, и они, неплохо набравшиеся, лежали без света, уставившись в потолок, каждый на своей постели, разделяемые проходом с тумбочкой.
— Вернёмся к девушкам, — чётко и звонко сказал золотой, нарушив тишину. Они обсудили и футбол, и бокс, и фильмы, и даже отношение к глобализации и терроризму, после чего взяли перерыв. И вот, он кончился.
— Опять ты за своё!
— Я понял, наконец. Ты боишься быть отвергнутым, поэтому ни к кому сам не подкатываешь.
— Ничего я не боюсь!
— Боишься. Твоя репутация красавца держится на том, что ты потребляешь только изначально согласное. А если попытаешься проверить среди других, то обнаружишь, что там не производишь привычного эффекта. И это тебя страшит. Ты очень неуверенный в глубине души, и отказ тебя травмирует.
— Хватит бредить, я адекватный и понимаю, что всем мил не будешь.
— Но убеждаться в этом не хочется?
— А тебе не приходило в голову, что можно прийти в супермаркет, и понять, что абсолютно без разницы, что есть? Лишь бы не гадость какую-нибудь, а так — всё равно.
Чонгук услышал возвращение своей же метафоры и, изумившись, перевернулся на бок.
— Я думал, что такое бывает только в состоянии крайнего голода, но тебе оно явно незнакомо.
— Нет, представь себе, бывают люди, у которых просто нет любимой пищи.
— Потому что ты запросто её получаешь, сразу готовую, сделанную кем-то другим. А если бы ты научился готовить сам, и познал разницу между быстрым и долгим приготовлением…
— Ну, начинается, теперь я ещё в повара должен податься?
— Я всё ещё намекаю на то, что нужно самому добиваться девушек…
— Да понял я! Не дебил. Твоими же аллегориями с тобой говорю. Умник, блин, — проворчал Чжунэ. Полежав без слов, он негромко задал вопрос: — А у самого-то есть любимая? Еда.
— Нет. Мне не по статусу любить… еду. Вдруг кто другой сожрёт?
— И что же… голодаешь?
— Ну… регулярно пощусь.
— Не приветствую воздержание в чём-либо. Жизнь одна, если ограничивать себя в ней, то когда же наслаждаться и пробовать все радости?
— Если жить в радостях — они станут буднями. После воздержания всегда всё ярче, интереснее, вкуснее. Лучше реже, да лучше, чем чаще, да хуже.
— А я всё жду, что ты сейчас Хайяма вспомнишь с его «лучше быть голодным, чем что попало есть».
— Ты читал Хайяма?
— Представь! Я не такой простофиля, как ты думаешь.