Спорить теперь не было никакого желания. Я настолько выдохлась морально, постоянно подвергаясь нервному состоянию, которое вызывала близость Снарского, что молча подошла к шкафу, не глядя достала полотенце, халат и лежавшую на нём пижаму, и направилась в сторону ванной, пристроенной для личного пользования гостя этой комнаты, испытывая неимоверное облегчение от известия физического благополучия моей единственной родственницы, для которой я – не просто объект выгодного торга, а любимая внучка, гордость за которую бабуля испытывала всегда… даже когда мои старания завершались неудачами, что лишь толкало меня на ещё одну попытку, лишь бы бабушкин взгляд, наполненный любовью, стал заслуженным!
Тёплая вода, ароматный запах шампуня и геля для душа, заполнивший всё пространство небольшой комнаты, свежесть и чистая закрытая пижама – всё подняло настроение, пусть уверенности в том, что Снарский всё ещё находится в моей комнате, я не испытывала.
Медленно расчёсывая мокрые волосы, морально готовилась выйти из ванной, рассеянно посматривая на межкомнатную дверь.
«Что ты, как маленькая?! Ну, не будет же он здесь ночевать?! Не его же это спальня?» – Нервно фыркнув, повернулась к настенному зеркалу, висящему над тумбочкой, и закричала от страха.
На меня смотрело не моё отражение, а черноволосая женщина с сияющими, словно фосфор, глазами.
Расчёска полетела в отражение, тут же разбивая наблюдательный пост извращенки-бабули, напугавшей меня до судорожных колик в животе.
Дверь распахнулась вместе со звуком разбитого зеркала, и я испуганно шарахнулась в сторону, взвизгнув ещё раз.
– Что случилось? – Стефан приблизился ко мне так быстро, внимательно ощупывая на предмет повреждения, что я окончательно раскисла, выплёскивая накопившееся состояние принятия другой стороны реальности, которая ещё недавно, казалось мне, была осознанна с достоинством и спокойствием.
Рыдания вырвались совершенно неожиданно. Объятия, тёплые, добрые и родные, только усилили громкость всхлипов и поток слёз.
Вцепившись в уже переодетого Стефана, не заметила, как оказалась на руках парня, который осторожно вынес меня из ванной, но в растерянности застыл на пороге спальни, будто не желая выпускать свою ношу из рук.
Недолго думая, Снарский прошёл на диванчик, устраивая меня на коленях, начиная поглаживать спину, сырые, плохо просушенные волосы, что-то тихо бормоча на непонятном языке, как в прошлый раз, в туалете, перед тем как уйти.
Схожесть моментов вызвала очередную волну жалости к себе, влюблённой в вероятного наследника альфы дурочке, совершенно точно неготовой принять ни его ревность, ни его заботу.
«Я не желаю становиться миссис Альфа», – чёткое осознание вероятного статуса, которое (В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ!) постигнет меня, если приказ Леонида об инициации Стефаном будет исполнен, представилось во всей красе огромной проблемы для рациональной меня.
Немного отстранившись, быстро взяла себя в руки, размазывая дорожки слёз по щекам. Мне было страшно посмотреть в лицо блондина. Я боялась увидеть в его глазах ту нежность, которую таили в себе движения его рук, застывших в неподвижности так же резко, как и моё тело.
Никем не сдерживаемая, поднялась с мужских коленей. Спокойно приблизившись к двери, открыла её, тихо попросив:
– Уходи…
Охранник, совершенно неожиданно оказавшийся по ту сторону комнаты, стоял, привалившись к стене. Услышав мой приказ, мужчина растянул губы в улыбке, усмехаясь своим мыслям.
Это его самодовольство в глазах всколыхнуло ярость, возникшую неожиданно в груди.
Вырвавшаяся волна, достаточно видимая зрению, которое внезапно стало видеть немного иначе окружающие детали пространства, будто став трёхмерным, опрокинула здоровенного мужика навзничь, словно тот был тоненькой спичкой из коробка.
– Я не могу уйти, – процедил сквозь зубы Стефан, будто бы не замечая нападения на одного из своих, мягко кладя ладонь на моё плечо, стараясь не испугать.
Блондин всматривался в меня с каким-то восторгом, который отчаянно пытался спрятать, в который раз, вынуждая задуматься.
Свет, расходящийся синими полосами от тела Снарского, на которого я обратила внимание, как только тревога за целостность охранника перестала терзать мою совесть, едва звуки недовольства донеслись со стороны поверженного, был невероятно прекрасным.
Несмотря на все мои желания оказаться в другом месте, моя наследственность никогда не оставит меня.