– Ну, было бы чего наследовать, а с наследниками, по-моему, никогда вопросов не возникало.
– Жуков, ты циничен.
– А ты стараешься думать сразу и за всех. Вон, помаду подыми, и вообще собирайся, а то жрать охота. Между прочим, трагедии трагедиями, а еда – едой. Нам, шутам, без еды не работается…
Фыркнув, Марта повернулась спиной, наверное, негодование выражала, ну и пусть. Никита лег на песок, вяло подумав, что тот прилипнет к мокрой майке и к волосам тоже и вообще потом спина будет чесаться… ну и ладно, ну и пусть. Зато по небу медленно катились облака, белые, кучерявые, словно нарисованные, и тени от них по земле тоже как нарисованные. А если прикрыть глаза ладонью, то можно поглядеть на солнце, как в детстве, давным-давно…
– Жуков. – Тень легла на лицо. – Жуков, ты что, обиделся?
Никита не ответил и глаза не открыл. Специально. Пусть думает, что обиделся. Марта, постояв, присела рядом и тихо-тихо сказала:
– Не обижайся, пожалуйста. Хотя бы ты… на меня… не обижайся. Ты не шут, я просто так сказала.
– Прекрати, – Марта попыталась закрыть ладонью рот, но Жуков увернулся и, перехватив руку, опрокинул Марту на песок.
– Ты… Ты…
– Сбился, – пробормотала Марта.
– Ага.
У нее синие глаза, яркие-яркие, и облака в них отражаются, плывут, как по небу, и черные точки зрачков почти исчезли, растворились в синеве, а в уголках желтыми пятнами – солнце. Сразу два солнца.
– Господи, Жуков. – Марта коснулась его волос, стряхивая песчинки, провела подушечками пальцев по щеке. – Ты невыносим, Жуков… ты… ты на ужин успеть хотел.
Да ну его к черту, этот ужин.
«Говорят, что выехать из России теперь невозможно. И письма не доходят. Что же делать? Возвращаться? Я почти решилась, но имела серьезный разговор с отцом, после которого пребываю в задумчивости. Он прав, во всем прав, Людочку не вернуть, а я еще молода, красива, состоятельна, жизнь впереди… так стоит ли рисковать?»
Семен
Валентина Степановна ждала в кабинете, сидела, откинувшись на спинку кресла, выражение лица ее было спокойным и даже умиротворенным, правда, это умиротворение моментально исчезло, стоило войти заплаканной – по дороге с девушкой опять случилась истерика – Танечке.
– Мама! – Она бросилась к Рещиной и, уткнувшись в плечо, заревела с новой силой. – Мама… они меня в тюрьму посадят! Они… они…
– Не посадят, милая моя, не посадят, – Валентина Степановна грозно глянула поверх Танечкиного плеча. – Они шутили так. Давай успокойся. Вот так, вытри слезки. Иди умойся. Переоденься. Там в столовой пирожки испекли, с яблоками… вот умница. В ее присутствии говорить не буду, – это уже Веньке адресовалось.
– Ну так мы девушку и не задерживаем. Мы, в общем-то, к вам вопросы имеем.
– Видишь? – Рещина пригладила растрепавшиеся Танечкины волосы. – Они тебя не задерживают. Иди переоденься, посмотри, какое платье мятое, грязное, разве можно в таком ходить?
Когда Танечка вышла, Валентина Степановна одернула халат и, сев за стол, сказала:
– Извините. Вы… вы уже все поняли, так? Наверное, сразу. Наверное, глупо было думать, что выйдет иначе, но… но Танечка родилась такой. Нет, у нее не синдром Дауна, не олигофрения, и… в общем-то, у нее никаких отклонений, она просто дурочка. И, молодой человек, поверьте, это совсем не смешно.
– Простите, – Венька кулаком прикрыл улыбку.
– Танечка – наивный ребенок, который безоговорочно верит всему, что говорят, а когда выясняется, что ее в очередной раз обманули, рыдает. Нельзя ей без присмотра… Господи, о чем я говорю? Как она теперь будет?
– Как-нибудь, – жестко отрезал Венька, присаживаясь по другую сторону стола. – Ну, Валентина Степановна, будем сотрудничать? Смотрите, от того, что вы скажете, многое зависит… вообще, для начала расскажите, почему вы убили Людмилу Калягину. Родственница все-таки.
– Потому и убила, что родственница. – Рещина отвернулась к окну, черты лица ее смягчились, поплыли, потеряв былую жесткость. Стал заметен провисающий подбородок, сеточка морщин на высокой шее, в уголках рта и глаз. Темные, подернутые поволокой, те смотрели со смирением и тоской. Почему-то от взгляда этого Семену стало стыдно.
– Ее мать, Берта, приходилась мне двоюродной сестрой, у нас разница в пару лет, я моложе… когда я во второй класс пошла, Берту в детдом отдали, отец говорил, что она – слабоумная, что ее в специальной школе учить надо, давно туда отдать следовало, но они с мамкой пожалели сироту, подрастили. Только не в жалости там дело было, а в квартире. Район под застройку отвели и расселять собирались, а с сиротой больше льгот и больше жилплощади. Все просто и понятно, особенно теперь, а тогда да, верила… скучала немного. Или только кажется, что скучала? Она ведь странная была, не такая, как другие.
Венька, откашлявшись, строгим тоном попросил:
– Вы по делу говорите, по делу!
– А я и говорю по делу. Берта напрямую к делу относится, точнее, отец ее. Он ведь не русский, он в России работал, а потом уехал, а матери Бертиной, значит, оставил медальон на память. Вернуться обещал, только обманул. Все вы врете! – выкрикнула Рещина и, сунув руку в карман халата, потребовала: – Закурить дайте. Людочка, она же сумасшедшей была, ненормальной, она… но по порядку, я обещала по порядку… сигарету, будьте добры.
Семен протянул свои, и зажигалку дал, и прикурить помог, потому как Валентина Степановна с зажигалкой не справилась, руки ее дрожали, и губы тоже, и сигарета заодно.
– Этот медальон – лев и солнце, дар любви и нечаянного предательства. Вы уж простите за словесные экзерсисы, волнуюсь… а медальон красивый, несчастливый только… ну да, в общем, мама моя, святой человек, поступила по справедливости, передала медальон Берте. Помню, родители еще поскандалили, отец жутко разозлился, продать его хотел, покупателя нашел, ведь золото все же, а тут такое… ну, а мать впервые ему возразила, что, дескать, нехорошо у сироты последнее забирать.
– А Берта передала медальон дочери, Людмиле. – Венька ерзал на стуле, ему не терпелось услышать все, но поторапливать Рещину он не решался. Та же, выпустив дрожащую струйку дыма, спокойно подтвердила:
– Точно. Передала. Вместе с историей о великой любви… А Людочка в любовь не верила… впрочем, опять сбиваюсь. Извините, голова болит от этого всего, да и устала, кто бы знал, до чего тяжело убивать. Воды принесите, будьте добры. Там, в холодильнике, должна быть бутылка. Не волнуйтесь, травиться не буду, да и бутылка запечатана…
Воду Семен нашел – вся верхняя полка холодильника была занята литровыми бутылками. У бутылок имелись синие пластиковые крышечки, которые поворачивались с трудом, и неброские этикетки.
– Спасибо. – Валентина Степановна взяла кружку осторожно, за ручку, и еще придержала второй рукой дно. – Значит, Людочка… Людочка-Людочка… она однажды появилась у нас дома, возникла на пороге и заявила, что она – дочь Берты, и если по справедливости, то имеет право на половину квартиры. Как отец взбеленился! Мать-то к этому времени умерла уже… от рака, тут я не соврала. Я вам вообще почти не врала, цените.
– Ценим, – ответил Венька.
– Так вот, отец потребовал, чтоб Людочка убиралась, та пригрозила судом…
– И чем все закончилось?
– А ничем. Она ушла. Исчезла на несколько лет, а потом появилась снова… знаете, это было очень эффектное появление. Отец уже умер, я с ребенком на руках, перебиваюсь с работы на работу, все, что угодно, знала б, как на панель пойти – пошла бы, от безысходности, от бедности, от того, что денег нет ни на что… а она в шубке, беленькой, до полу, в костюмчике стильном, на пальцах колечки, на шее цепочка… торт принесла и Танюшке апельсины. От этих апельсинов потом сыпь пошла, до сих пор их не ест… Людочка тогда мне помогла. Сначала деньгами, потом замужество устроила… сказка для престарелой Золушки… мой Леша был хорошим мужем, я его даже любила. Честно.