– Тогда почему позволили убить?
– Я? – Рещина встрепенулась, выпустив кружку из рук, и вода расплескалась, растеклась по халату и брюкам. – Я не позволяла… я и убить Лешеньку? Людочка… Людочка могла бы, но зачем?
– Ну, во-первых, выйдя замуж, вы оказались вне власти вашей родственницы, а во-вторых, деньги. Ваш супруг был богатым человеком, а после его смерти деньги отошли к вам и вашей племяннице.
– Наверное, – Рещина полой халата принялась тереть мокрое пятно на брюках. – Людочка Лешу убила?.. Людочка… намекала. А я не поняла. Не поняла я!
– Что дальше было?
– Дальше… Людочка сказала, что Лешины деньги нужно вложить, купила пансионат этот, меня директором поставила. Какой из меня директор? Нет, со временем я разобралась, конечно, но поначалу… а она с ходу, любую проблему… и я привыкла. Нет, вру, еще раньше привыкла, еще до свадьбы с Лешей. У меня отец строгий был очень, мама его всегда слушалась, и я тоже. А потом отца не стало, и пришлось самой, поэтому когда Людочка, то… легче как-то, думать не надо. Она говорит, я выполняю, и все хорошо. Еще она с Танечкой помогала очень, той ведь доучиться надо было, а ее в спецшколу направляли. Она же не отсталая, она просто… просто глупенькая, и все. А Людочка сходила к директору, и все решилось. Вот.
– Когда вы узнали, для чего используют пансионат? Или всегда знали?
– Всегда? Нет-нет, что вы, я бы никогда… я ведь действительно думала, что у нас дом отдыха. А что? Здесь уютно очень, и места красивые, волшебные… а потом разговор услышала. Про заказы, выполнение, про то, что нужно подождать, что все обязательно получится, главное, не торопиться, долгая болезнь – это залог безопасности. Я тогда не поняла, о чем речь.
– И спросили племянницу?
– Да. Спросила. А она рассказала, охотно, в подробностях, она… ей нравилось, что теперь я знаю. И что ничего не могу сделать, потому что стоит открыть рот и сама же… за соучастие… и никто не поверил бы, что я ни при чем, что я не знала. Я ведь директор, совладелица… а если меня посадят, что с Танечкой будет?
– И поэтому вы решили избавиться от компаньонки?
– Нет, не поэтому. Мы… мы некоторое время работали. Вместе работали. Да, и не смотрите так, Людочка убедила… точнее, убеждать ей не пришлось, все и так стало предельно ясно, либо я с ней, либо…
– В тюрьме.
– Или в могиле, – жестко ответила Рещина, к ней почти вернулось былое спокойствие: легкая бледность, яркий румянец, и пальцы уже не дрожат, и взгляд насмешливый, даже слегка презрительный. – Как выяснилось, от меня требовалось лишь оставаться на своем месте, директорствовать. А остальное делала Людочка… но вам, наверное, надоело, вас же конкретика интересует. Что там? Мотив, правильно? Так вот, все просто – деньги. Да, именно деньги, и ничего кроме. Я расскажу, все расскажу, но не здесь, здесь тяжело. – Валентина Степановна расстегнула пуговицу на воротничке. На лице ее, стремительно побелевшем, темным рисованным пятном выделялись губы. Она попробовала подняться, но пошатнулась, оперлась рукой на стол и неловко, некрасиво стала заваливаться на бок.
– Твою ж… – Венька вскочил с места, опрокинув стул и пустой стакан. – Она что, траванулась? Ну… Семен, да сделай же что-нибудь! «Скорую» там или врача, должен же быть тут врач! И с полу подыми… Господи ты боже, что тут…
Она была легкая, и живая еще, и дышала, пусть слабо, но все же, и пульс наличествовал, ускользающий, опасно неровный.
– В больницу надо. Тут это, с сердцем, кажется.
Как ни странно, Семен не ошибся. В больнице Рещиной диагностировали инфаркт, что весьма расстроило Веньку, поскольку продолжить допрос в ближайшее время стало невозможно. Впрочем, расстраивался он недолго, направив энергию в другое русло.
– Это он тебя бросил? – Людочка поджала губы. – Ты, наверное, была… была недостойна его.
Недостойна?
– Ты же говорила, что он режиссер? Знаменитый? Народный артист?
– Говорила, – присаживаюсь рядом. Людочкины мысли мне не нравятся, как и выражение лица, упрямое и даже упертое, такое, с которым она заявляла, что не будет учить уроки. И вообще в школу не пойдет. И просто отказывается делать что-либо, потому что не хочет.
– Он был красивым. Он был знаменитым. А ты?
А я? Какой была я? Глупой очень, наивной и доверчивой. Сара Марковна полагает, что таковой и осталась.
– Как ты могла, мама? Как ты могла лишить меня его любви? Ты… ты просто… – Людочка всхлипнула, бросила взгляд в зеркало и, мазнув ладонью по глазам, снова всхлипнула. – Я бы… я бы сейчас в Москве училась!
– Люда, послушай…
– Я тебя всю жизнь слушаю! И тетку Нинку, и других тоже! А я… я всегда знала, что я – особенная, что я на самом деле особенная, не такая, как они! Они права не имеют указывать мне, что делать! И вообще… вообще я уеду отсюда!
– Куда? – Разговор складывался совсем не так, как представлялось мне, Сара Марковна ошиблась, Людочка не собиралась ни плакать, ни кричать, она собиралась бросить меня. Ради Костика. Господи, да я даже не знаю, жив ли он, а если жив, то вспомнит ли об актрисе одной роли и проблемах, которые та принесла.
Проблему зовут Людочкой, и ей четырнадцать. Я не должна допустить этой поездки.
Но она все же состоялась, наперекор моим словам, наперекор моим желаньям. Людочка просто взяла и уехала, оставив на столе записку..
– Не мешай, – Сара Марковна была категорична. – Не стоит за ней бегать. Вернется.
– А если…
– Если бы у тебя была сила воли, ей и в голову не пришло б пойти наперекор. Радуйся, что у твоей дочери сила воли имеется. И не мешай… пусть сама. А то так навечно виноватой останешься… и не реви, ничего не случится с ней, здоровая уже, самостоятельная. Съездит и вернется.
В одном Сара Марковна все же ошиблась. Людочка не вернулась. Людочку вернули, как возвращают одолженную и переставшую быть нужной вещь. Черная «Волга» остановилась у дома вечером, водитель открыл дверь и, протянув руку, помог выбраться пассажиру.
Костик. Я сразу его узнала, хотя он изменился, ниже стал, шире. Толще. Там, на улице, это не было заметно, но стоило ему войти в дом – входить ему не хотелось, но отказываться он не стал, – как я с удивлением поняла, что он – старый.
– Ну здравствуй, Баська. – Он остановился в центре комнаты. – Вот, значится, как живешь…
– Здравствуй.
До чего же он… уродлив. Кожа желтая, с рыхловатыми складочками и россыпью пигментных пятен, отвисшие губы, отвисшие щеки, отвисшие нижние веки с вывернутыми наружу красными полосами сосудов. Залысины вполголовы, черные, ровные, точно нарисованные брови.
– Ну? Чаем напоишь? – Костик, стряхнув со стула несуществующие крошки, присел. – Хотя ты права, не нужно чая. Я по делу. И ты поняла, по какому.
Голос тот же, даже не голос (дребезжит, срываясь на фальцет), но тон, манера говорить…
– Говори. – Я села напротив и руки на коленях сложила. Как-то вдруг стыдно стало. Платье на мне самошитое, и прически нету, и волосы с сединою, и туфли старые… и в хате не прибрано, вернее, прибрано, но все одно не чисто, от старости и пыли, от сухих цветов и сероватой скатерти.
А на Костике нарядный костюм, и ботинки светлые, и на руке блестит золотом широкий браслет часов.
– Оно, конечно, может, Людка и моя дочь. – Он замолчал, пошевелил губами, и пятна на щеке потемнели, будто кровью налились. – Только, Бась, мы ж с тобою договаривались. Полюбовно. Живешь себе? Живи. И мне жить не мешай.