- Нет, нет! Критика твоя была искренней, и к тому же никто лучше детей не сможет разглядеть соломинку в глазах родителей... А я, дорогой Григоре, выпил шампанского и теперь пью это вино, которому пятьдесят девять лет: оно - тысяча восемьсот сорок восьмого года!.. Я в свою очередь пью за Молдову, которая подарила нам это горькое и доброе вино, за Молдову, в которой еще рождаются души, подобные этому вину, и потому что они горькие, и потому что - добрые, и потому что редкостные. Одного желаю я своему сыну: пусть он будет одной из таких душ даже тогда, когда этого вина уже не останется в погребах Молдовы.
- Папа, а вино лучше табака?
- Хочешь попробовать, Ольгуца?
- Раз ты предлагаешь!
- Ну-ка, посмотрим.
Ольгуца смочила вином губы, потом отпила с напряженным вниманием, поморщилась и пожала плечами.
- Оно горькое, папа! Шампанское гораздо вкуснее!
- Тебе этого не понять, Ольгуца! - улыбнулся господин Деляну. - Оно для таких старцев, как мы!
- Папа, но все-таки скажи, оно лучше табака?
- Ну, еще бы! И, главное, реже!
- Тогда я тебя попрошу о чем-то.
- Пожалуйста.
Ольгуца встала со стула, подошла к отцу и начала шептать ему что-то на ухо, косясь глазом в сторону остальных.
- Ольгуца, это невежливо! - упрекнула ее госпожа Деляну.
- Merci, папа!.. Мамочка, что же делать, если у нас пир на весь мир!
- Вот, Ольгуца... И скажи ему, пусть выпьет за здоровье вас, детей.
Ольгуца вышла из комнаты с бокалом вина в руке, ступая осторожно, как акробат на проволоке.
- Для деда Георге? - спросила госпожа Деляну.
- Ну, конечно!
- Мы остаемся без детей, - вздохнула госпожа Деляну. - Дэнуца отбирает у нас Григоре, Ольгуцу - дед Георге... Правда, у нас есть Моника... Ну, пора вставать из-за стола.
- Мы еще посидим, Алис, - запротестовал Герр Директор, указывая на свой наполовину полный бокал.
Герр Директор и господин Деляну остались одни со своими бокалами.
- Когда ты уезжаешь, Григоре?
- Завтра.
- А когда привезти тебе Дэнуца?
- Примерно через неделю.
- Так скоро?
- Ведь начнутся школьные занятия.
- И судебные заседания.
- Начинается все на свете!.. Я должен подготовить его: сшить гимназическую форму, показать ему Бухарест...
- Ну что же... Твое здоровье!
- Удачи нам всем!
Аромат котнара - пряный, чуть горький, навевающий грусть - наполнил собой комнату, погруженную в тишину. Дыхание осеннего сада, смешиваясь с этим ароматом, будило воспоминания...
* * *
Госпожа Деляну вышла из столовой, перебирая пальцами кудри сына. Моника шла следом за ними. Дойдя до дверей спальни, госпожа Деляну остановилась.
- Входите, дети.
Молча опустив голову, Дэнуц пошел дальше, к своей комнате. Дверь затворилась за ним. Рука госпожи Деляну, гладившая волосы Дэнуца, на секунду повисла в воздухе с растопыренными пальцами, точно лист, отделившийся от ветки и оторванный от плода, который он прикрывал... Рука безвольно упала.
- Ты хочешь ко мне, Моника?
Девочка взяла руку госпожи Деляну, сжала ее изо всех своих детских сил и вошла в спальню, бросив украдкой грустный взгляд в сторону двери в комнату Дэнуца.
Два молчаливых существа, рядом, рука в руке.
Госпожа Деляну прилегла на кровать и закрыла глаза; Моника сидела на краю постели.
Она не сводила глаз с неподвижного лица госпожи Деляну, стараясь не дышать, чтобы не потревожить ее.
Потом ресницы госпожи Деляну едва заметно дрогнули... и две слезы скатились по ее щекам. Не дыша, Моника склонилась над ее рукой и робко поцеловала.
- Ты все время была здесь, Моника? - встрепенулась госпожа Деляну.
- С вами, tante Алис.
- Девочка моя... ты иди к Дэнуцу, побудь с ним... А я постараюсь уснуть.
Моника вышла на цыпочках. Остановилась перед дверью в комнату Дэнуца. Тихо постучала пальцем.
- Дэнуц, - шепнула она и прислушалась.
- ...
Осторожно нажав на ручку, она приоткрыла дверь.
- Спит!.. Бедный Дэнуц!..
Когда дверь закрылась, Дэнуц открыл глаза, но даже не улыбнулся.
Моника вошла в свою комнату.
В трех комнатах три молчаливых существа пытались проникнуть в тайну жизни...
* * *
Вернувшись от деда Георге с пустым бокалом, Ольгуца влетела в столовую. Профира с набитым ртом вскочила со стула, словно незадачливая школьница, застигнутая учительницей. Аника стояла, опустив глаза и пряча за спиной бисквит, как мальчишка - папиросу.
- Приятного аппетита! Аника, ступай за мной!
Профира ждала, пока они уйдут. Как только дверь за ними закрылась, она ожила, точно статуя в шараде после того, как опустился занавес... Нагнулась, подняла брошенный Аникой бисквит и тут же отправила в рот.
- Послушай, Аника, - сурово спросила Ольгуца, - ты только ела или еще и пила?
- Я даже и не думала есть, барышня, - жалобно отвечала Аника, показывая пустые ладони.
- Хорошо! Тогда поторопись, а то Профира все съест. Подожди не уходи. У меня к тебе дело... Пожалуй, я и Профире поручу сделать кое-что!
После короткого раздумья Ольгуца распахнула дверь столовой:
- Профира!
- Ох! уж и напугали вы меня, барышня!
- Пойди скажи садовнику, чтобы дал тебе кисть винограда: слышишь? И пускай выберет получше.
- А здесь кто уберет?
- Аника тоже умеет есть бисквиты! Ступай за виноградом. Поскорее!
Профира вздохнула и направилась к двери... на ходу вынимая из кармана своего фартука припрятанный бисквит.
- Слушай внимательно, Аника.
- Слушаю, барышня.
- Ступай в турецкую комнату к дяде Пуйу, тихонько постучи в дверь. А если он не ответит, постучи громко... Ну-ка, покажи, как ты это сделаешь!
Аника подошла к двери столовой... и вошла.
- Аника, ты смеешься надо мной?
- Я забыла, барышня!
- Делай, как я тебе велела.
- Хорошо. Я тихо постучу...
Тук-тук, постучала она пальцем.
- ...А если не ответит, постучу громче.
Бух-бух, стукнула она кулаком.
- Так. А если и тогда не ответит, вбежишь в комнату, хлопнешь дверью, ударишь ладонью по губам и громко скажешь: "Ох, грехи мои тяжкие! Я-то думала, вы в столовой!" Поняла? Устрой шум, чтобы разбудить его!
- А вдруг они рассердятся, барышня Ольгуца? - спросила Аника, с трудом удерживаясь от смеха.
- Не твое дело! Ты ему скажешь, что барышня Ольгуца хочет с ним поговорить.