— А в детстве у тебя были питомцы?
Церус дёрнул плечами, словно стряхивал пыль.
— Нет.
— Жаль. У меня были. Всегда и много. Птицы! В каждой зале стояла клетка с канарейкой или поющим тенором. А в парадной гостиной жил большущий старый попугай. Ещё было много кошек. Дворовые, которых не пускали дальше кухни, и породистые, что жили в доме. У меня была белая, пушистая, как облако, кошечка Сефея, — вспоминая мягкий мех любимицы, Медея мечтательно прикрыла глаза. — И собаки. Папины для охоты. Целая свора. Их держали в специальных вольерах позади конюшни, чтобы в доме не слышать их лай.
— У тебя было счастливое детство, — удовлетворённо кивнул Церус.
— Да. Детство, полное любви и праздников. И денег, конечно. Состояние семьи позволяло родителям выполнять любые мои прихоти. А твоё детство? Каким оно было?
Что-то подсказывало Медее, что жизнь Церуса была грустнее. Иначе он бы с радостью делился воспоминаниями. А получалось… Оборотень уходил от вопросов, как от вражеских стрел. Каждый раз, когда она пыталась выведать подробности, находились дела поважнее.
— Ну-у-у… детство так себе. Хорошо, что оно быстро закончилось, — усмехнулся Цер. — Знаешь, со всей этой заразой, с Красным мором, оборотни и вправду сдвинулись мозгами. Не мы. Мы-то выросли, зная, что всё уже кончено, а старшие… Они пытались спасти те крохи, что у них оставались. Боролись и проигрывали. Каждый раз. Понимаешь, с тех пор, как начались вспышки эпидемий, каждая самка стала драгоценностью. Очень редкой драгоценностью. За них и за право продолжить род сражались. А получив, оберегали и прятали. И от заразы, и от соперников. Мы жили в крепости. Отец, мама, я — старший сын — и мои братья. Не такой большой замок был, как у стаи Поющего неба — нет, наш был маленький и мрачный. Для меня он походил на тюрьму. Все скромно и строго, никаких излишеств. И постоянное напряжение. Насторожённость, недоверие. И с деньгами… было туго. Остатки былого состояния. Он жил для неё и словно не замечал нас…
— Твой отец? — догадалась Медея.
— Да. Мама была для всех нас словно солнце, вся жизнь вращалась вокруг неё, а мы, как планеты, жили в её лучах. Знаешь, когда я подрос, был даже рад, что не встречу свою самку. Эта связь…
— Любовь?
— Любовь… Нет. Прости, но у оборотней это что-то большее, чем просто любовь, — Церус посмотрел на Медею. Подъехал к ней и провёл по щеке тыльной стороной ладони. — Это истинная половина тебя. Мы с тобой только начинаем чувствовать все это. И к тому же наша встреча…
— Не совсем обычная, — засмеялась Меди.
— Да. Даже для оборотней. Эта наша связь будет крепнуть. И если теряешь свою половину, это как смерть. Только часть тебя все ещё ходит, а душу словно разорвали в клочья.
— Ты знаешь, о чем говоришь, — догадалась Медея.
— Видел несколько раз. Это ужасно. Когда Гелиодор потерял Бёрк… Когда решил, что потерял её… это было невыносимо. Но то была только слабая тень того, что творилось с моим отцом.
— Твоя мама умерла от болезни?
— Да, как и многие самки оборотней. Она была в положении. Кто бы мог подумать? Родила трех парней, а когда Красный мор пришёл в наш дом, была беременна девочкой. Такая вот судьба.
— Была беременна… — Медея зажмурилась.
Она знала, каково это — попасть в объятья Каройдомуса, убивающего тебя и твоего ребёнка.
— Если бы в её животе зародился мальчик, мама бы выжила. Но защищая двух самок, регенерация оборотницы не справляется.
Отец чуть не сошёл с ума у её погребального костра. Так страшно выл. А мы были напуганы до мокрых штанов. Не до конца понимали происходящее. Всё случилось так быстро. Потом он вроде пришёл в себя, ведь были мы. Трое. Вердер совсем мелким был, лет пять всего… Нам тоже её не хватало, но мы были детьми, и инстинкты выживания помогли справиться с болью. Потом пришли обычные потребности. Представляешь, бродим по дому, жрать охота, а отец лежит и просто смотрит в потолок.
— И кто вам помог?
— Я. В девять лет я уже довольно неплохо охотился. Стал выбираться подальше от дома, даже торговал убитой птицей в ближайшем городе. Мы бродили среди гномов, как маленькие оборванцы.
— А другие оборотни?