— Уверена? Может, путаешь с её кем? — не поверил Церус. Был уверен, что Медея где-то в гостинице.
— Точно говорю, — полная гномка, обиженная его неверием, тряхнула черными кудрями. — Выскользнула, словно мышка, но я-то всё вижу. Всегда начеку. Не хватало ещё, чтоб воры пробрались и обчистили кого-то из постояльцев.
— Она ничего не сказала? — У Церуса от тревоги скрутило живот в тугой узел. — Не просила передать мне что-то на словах или, может, написала записку?
— Нет, — гномка с сочувствием посмотрела на Церуса. Решила, что от двуликого сбежала очередная эльфийка. И что оборотни в них находят? Подобрал бы себе девочку из их народа. Такая была бы понадёжней остроухих. — Так что, ужин готовить?
— Готовить, — ответил Церус, хотя есть уже расхотелось, и задумчиво потёр подбородок.
— На двоих? — уточнила настырная тётка.
— На двоих, — раздражённо отмахнулся Церус. Меди, когда вернётся, наверняка захочет перекусить. — И это… если кто придёт ко мне — пускай без разговоров.
— Хорошо, — кивнула гномка и скрылась в кухне.
Церус вышел в коридор и перекинулся волком. Принюхался. Ага! Вот след Медеи. Две разные по времени ниточки. Первая — пропитанная дорожной грязью, а вторая более свежая. Значит, и вправду ушла.
Волк потрусил к порогу, толкнул дверь и вышел в сырой вечер. На улице след пропал — дождь смыл запахи. Не теряя надежды быстро найти пропажу, Церус рванул к ближайшим лавочкам. Обнюхал все пороги, дверные ручки. Запаха Медеи на них не было. Оборотень в растерянности вернул себе человеческий облик, потоптался на месте, потёр грудь, тоскливо нывшую от тревоги.
— Куда ты пошла, глупышка? — прошептал, оглядываясь по сторонам. — Неужели… — посмотрел в сторону другого берега, туда, где в серой мгле маячил шпиль городской ратуши, подсвеченный прожектором. — Неужели решила вернуться к нему?
От этой мысли в груди похолодело, а клыки зачесались от желания впиться в глотку противника и разорвать.
Вернуться? К тому ничтожеству, что зовётся Вейден Горнер? Изменнику и плуту?
— Глупышка, какая же ты глупышка. Не смей приближаться к нему, этот гад тебя недостоин. И опасен.
Оборотня затопило волной беспокойства и ужаса. Ей могли навредить. Обидеть. Эти людишки… Человеческому народу нельзя доверять. Особенно Горнеру.
Церус решил немедленно проверить свою догадку. Хорошо, что он знал, где живёт засранец Вейд. Сейчас пойдёт и обыщет его дом, только сначала напишет записку Медее. На всякий случай. Вдруг ошибается, и любимая действительно просто пошла по магазинам? Ох уж эти женщины, они забывают о времени, когда дело касается всей этой цветастой мишуры.
Церус быстрым шагом вернулся в номер. За время его отсутствия принесли ужин, а цветы заботливо поставили в вазу. Теперь комнату наполнял аромат роз. Тут так уютно, тепло, и куда Медею понесло в такую погоду? Церус подошёл к окну и посмотрел в тёмную морось. Вздохнул и заметил на стекле развод.
— Что это? — наклонился и подышал на стекло.
Сердечко. Простой символ любви. Присел так, чтобы глаза оказались на одном уровне с рисунком. Это рост Медеи. И если смотреть сквозь сердечко, то виден её дом. Неужели она и правда до сих пор любит Вейдена?
Сильная дрожь пробежалась по телу двуликого. Он задышал рвано, словно в агонии. Любовь… Если так, то это плохо. Любви невозможно противиться, это тебе не костёр затушить. Сердце само выбирает и продолжает любить вопреки предательству и лжи. Сердце — оно такое…
Церус потёр грудь, желая вернуть нормальный ритм. Спина оборотня ссутулилась, словно на плечи лёг тяжкий груз. На глазах выступили слезы.
— Что же получается? — Цер обиженно посмотрел на прозрачное сердечко. — Сбежала? А про Каройдомус выдумала, чтобы был повод вернуться? Тогда получается, что Вейден не так уж и плох. Просто растяпа. А она теперь не проклятая. Вернется как его жена, и будут они жить долго и счастливо?
Захотелось выть. И крушить всё вокруг, разбить стол, порвать эти глупые розы, которые принёс для предательницы. Он протянул руку и обхватил нежный бутон. Сжал. Сквозь пальцы просочились раздавленные лепестки. Розовый аромат усилился.
— Или нет? — раскрыл ладонь и посмотрел на красную кашицу, испачкавшую кожу. — Или просто захотела выяснить правду? Сама, без посторонних?
Он стряхнул остатки розы в огонь камина и нервно зашагал по комнате. В плохое верить не хотелось, и Церус лихорадочно искал оправдание поступку Медеи.
— Она упрямая, а не лицемерная, правильная, а не лживая. Сдержанная. Все дело в этом. Она не хотела выяснять отношения при других. Стеснялась говорить с бывшим мужем при мне. Вот оно что! Упёртая ослица, — счастливо вздохнул, найдя оправдание поступку Меди. — Самостоятельная. Получишь у меня трёпку, когда увидимся.