Пино послушно считает кроликов, стараясь скрасить тоскливое ожидание. Без Винса и Рил корабль кажется ей ужасно пустым. На тридцати тысячах с лишним она не выдерживает и тоже отправляется в город. В туннеле, по которому пробирается Пино, стоит почти полная тишина. Повсюду -- зараженные авторейвы, тянущие руки к невидимому небу. В конце туннеля она видит сияние, яркие отблески падают на темные неподвижные фигуры, отчего те кажутся совсем черными. Пино идет дальше, она хорошо помнит дорогу, хотя с тех пор Ромдо стал совсем другим. Она спешит домой.
Дедал ищет Рил. Запутанные коридоры -- как лабиринт -- водят его по кругу. Почему-то сегодня все кажется чужим, незнакомым. Дедал думает, что в этом виноват страх. Панический неконтролируемый страх потерять Рил гонит его вперед, словно стоит ему остановиться, как он все забудет (или все исчезнет). Когда Дедал проходит в третий раз по одному и тому же коридору, удача наконец улыбается ему. В голове, бесконечно повторяясь, бьется одна мысль: "Нашел, нашел..." Дедал не сразу понимает, что это -- двойник, оборотень, фальшивка. Рил, которая предала его, не имеет права быть Рил, а значит, ему просто надо найти настоящую. Поиск продолжается.
Посланник смерти возвращается в Ромдо в недобрый час: если сам он стоит на пороге истины, то город -- накануне собственной гибели. Тусклые глаза Регента -- глаза мертвеца -- смотрят на создателя с тоской и мольбой. Возглас Рил эхом отдается в полутемном зале, но уже ничего не исправить. Дальнейшее кажется ей отдельными, застывшими во времени фрагментами. Вот Эрго Прокси разжимает пальцы, и дед падает на пол. Вот он вглядывается в ее лицо. Рил думает, что граница между ними тоньше листа бумаги. Какое-то странное чувство рождается внутри нее (раньше все было по-другому). В этом молчании на двоих слишком много всего: кошмаров, боли, непонимания, одиночества, памяти, надежды, событий, времени, лжи и теней. Рил так и не успевает ничего понять. Тишину разрывает выстрел.
***
В какой-то момент Мотоко обнаружила, что измененные серверы все-таки обмениваются информацией друг с другом: периодически между ними перемещались пакеты в переливающихся разными цветами защитных оболочках. Иногда она успевала захватить какой-нибудь блок данных, но пока еще не сумела разобраться, что же происходит в Сети. Складывалось впечатление, что никакого принципа в формировании этих пакетов не было: лишенные смысла строчки, кое-где явно перепутанные местами, часть из которых вообще не читалась, составляли большую часть пересылаемых данных.
Впрочем, постепенно, соединяя обрывки полученной информации, Мотоко стала думать, что чем-то эти изолировавшие себя от остальной Сети серверы напоминают оставшиеся после глобальных катастроф города, последние островки человечества в мертвом мире, -- как их когда-то изображали, кажется, в девятнадцатом веке. Сны о прошлом сменялись искаженными видениями то ли настоящего, то ли будущего. Сны, рожденные в лабиринте виртуальной реальности, не были ни электронным разумом, ни чьими-то оцифрованными душами, но то, что зарождалось в самом их сердце, возможно, являлось началом новой формы жизни. Мотоко всего лишь наблюдала эти чужие запутанные сны. Она не знала, влияет ли ее сознание на окружающий мир.
22. Bilbul
Рил наконец получает свою долю откровения от статуй-Советников. Чужая правда смешивается с ее собственным знанием -- где-то в этом беспорядочном лабиринте по-прежнему прячется истина, и где-то бродит чудовище, и где-то мечется запутавшийся, потерявшийся почти человек, и, может быть, одно неотделимо от другого, каждая деталь нужна только в комплекте с остальными, но полный смысл пока что ускользает от нее. Истина прячется в тени. Откровение предвещает гибель оставленному богом раю, откровение собирает воедино разбросанные осколки. Мир снова становится другим. "Никакой это не рай", -- думает Рил. Чужие слова -- как кусочки мозаики -- ложатся в пустоту, цепляются друг за друга, складываются в дорогу. Последняя подсказка -- словно яркий луч света, падающий в глубокую пещеру. Осталось только понять, что за тени колеблются на ее стенах. Чужие слова могут лишь указать направление, понимает Рил, но пройти путь каждый должен сам.
Рил-2 идет по лабиринту коридоров. Клубок в ее руках плотно смотан, кончик красной нити спрятан. Она и Дедал -- в вечном процессе поиска, только вот их цели никогда не совпадают. Дороги разбегаются, будто кто-то разводит их в стороны. Чужая память и любовь с каждым шагом необратимо меняют не-Рил. Она не замечает, как нить выскальзывает из клубка и тянется по полу, постепенно разматываясь. Эту нить в конце концов находит Дедал, но она не выводит его из лабиринта и не указывает дорогу в центр. Все это не имеет никакого значения для доктора. Он готов блуждать здесь целую вечность, если рядом будет его Рил.
С некоторых пор время кажется Раулю чем-то материальным, вещественным, как высыпающийся из разбитых часов песок, и он почти чувствует, как все эти мелкие песчинки выскальзывают из его ладоней, просачиваются между пальцами, превращаются в ничто. Время подходит к концу. "Конец всего", -- мелькает и сразу же исчезает мысль. Рауль судорожно роется в ящиках, безуспешно пытаясь отыскать оставшиеся FP-патроны. Он -- словно машина, некий механизм, запрограммированный на определенную последовательность действий, и пока завод не закончится, остановиться не получится.
Ощущение чужого присутствия за спиной заставляет Рауля обернуться. На него молча смотрит Рил Мэйер. Его взгляд мельком падает на клубок ниток в ее руках, и тут же вспышкой проносится воспоминание: красный, как кровь, клубок катится по полу, девочка с серьезным выражением лица, нить между ними и ее быстрая улыбка. Смех Дедала словно запускает последующую цепь событий. Рауль вырывает клубок из рук не-Рил, тот отлетает в сторону; упрямство -- плохой помощник против чужого равнодушия. Невозможность сдаться, безнадежность и чужая любовь сталкиваются, как фишки на игральной доске. Ниточки дорог снова сходятся вместе, чтобы в скором времени разойтись уже навсегда. Раздается звук выстрела. Кровь, заливающая свернувшуюся петлями красную нить, -- точно такого же цвета.
Конец близок. Сейчас это понятно, как никогда раньше. С каждым шагом идти становится все тяжелее. Рауль молча смотрит на пианино в углу пустующей комнаты. Разбитое окно в острых осколках кажется оскалом какого-то неведомого чудовища. На крышке он замечает рисунки, явно выполненные рукой ребенка. Простые и нескладные, они таят в себе столько тепла, что Раулю даже чудится радостный детский голосок. Он улыбается, хотя ему хочется плакать. Шатаясь, он бредет дальше сквозь путаницу коридоров, под ногами хрустит битое стекло. Кровавый след, словно жестокое -- как насмешка судьбы -- отражение красной путеводной нити, тянется вслед за ним. Когда Кристева находит Рауля, его рука совсем чуть-чуть не дотягивается до рисунка, заляпанного бурыми пятнами.