е, будто пытаясь взять себя за руки, но её пальцы лишь прошли сквозь призрачное тело.— Перед тем как… — она запнулась, — он сказал: «Ферзь встанет последним».Я вздрогнула.Шахматы.Снова шахматы.— Алёна, это важно. Он говорил что-то ещё? Может, имя, дату?Она задумалась, её прозрачный взгляд устремился в пустоту.— Когда он уходил, он всегда запирал дверь. Но однажды я слышала, как он с кем-то говорил. С кем-то ещё. Спокойный голос, уверенный. Он сказал: «Дальше по плану. Всё идёт идеально».— Значит, он не один.Алёна медленно кивнула.— Останови его…В отделе стояла напряжённая тишина. Только тихий стук клавиатуры и шелест бумаг напоминали, что работа продолжается. На стене доска с фотографиями жертв — теперь уже шесть женщин. Красные нити соединяли их портреты, указывая на возможные связи. В центре — фоторобот подозреваемого.Лазарев, скрестив руки на груди, стоял у окна и мрачно смотрел на улицу. Марина листала отчёт по делу Алёны Воропаевой, делая пометки.— Он не один, — сказала я.— Призрак Алёны слышал, как он говорил с кем-то. Спокойно, уверенно. «Дальше по плану. Всё идёт идеально».Марина резко подняла голову.— Значит, есть соучастник.Я кивнула и подошла к доске.— И ещё одна деталь. Он сказал: «Ферзь встанет последним».Лазарев нахмурился.— Это что, очередная шахматная комбинация?Кирилл Нестеров, наш психоаналитик, вошёл в кабинет, словно по сигналу.— Возможно, — сказал он. — Но ферзь в шахматах — самая сильная фигура. Она появляется в конце, чтобы добить противника.Помощь пришла благодаря фотороботу.В одном из регионов обнаружили снимок мужчины один в один похожего на нашего "гроссмейстера", правда этот снимок был сделан ещё в 60е годы.Мы поехали в архив редакции газеты, где и была обнаружена фотография...Снимок был выцветшим, края потрёпаны, а бумага хрупко шуршала в руках. Чёрно-белая фотография запечатлела мужчину в элегантном костюме, сдержанную улыбку и холодный, пронзительный взгляд. Он стоял среди других людей, но будто бы отстранялся от них – фигура в центре внимания, но вне общей композиции.— Вот он, — сказал Лазарев, прищурившись. — Один в один.Марина осторожно провела пальцем по изображению.— Но этот снимок сделан в 1964 году... Это же невозможно.Я склонилась ближе, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод.— Значит, либо это кто-то из его семьи… либо он сам.Редактор газеты, седой мужчина с густыми бровями, поправил очки и пробормотал:— Это фото с шахматного турнира. Мужчину звали Роман Мейснер. Гениальный игрок, но о нём ходили странные слухи.Лазарев насторожился.— Какие именно?Редактор заколебался, но всё же продолжил:— Будто он слишком хорошо предугадывал ходы соперников. А потом… он просто исчез.— А если он не исчез? Если он просто сменил доску для игры?Редактор задумчиво провёл пальцем по пыльному стеклу рамки, в которой хранилась оригинальная фотография.— Исчез, да… — пробормотал он. — Или сделал так, чтобы все так думали.Лазарев выпрямился, скрестил руки на груди.— Нам нужны все материалы, связанные с этим турниром. Может, упоминания о нём есть в других статьях, интервью, записях.Редактор кивнул, нехотя встал и пошёл к архивным шкафам.Я не сводила глаз с фотографии. Что-то в лице Мейснера казалось мне неправильным. Слишком безупречные черты, словно лишённые возраста. Но больше всего меня тревожили его глаза — холодные, будто застывшие в вечности.— Если он тогда пропал, — медленно произнесла я, — но теперь снова появился, значит, он продолжает свою игру. Вопрос только… сколько ему лет, и он ли это?Редактор вернулся с парой пожелтевших газет и выложил их перед нами.— Вот, больше ничего нет. Но если вам нужны дополнительные сведения, поищите в старых регистрационных книгах.Мы молча начали просматривать бумаги. Старые статьи, заметки, списки участников. Но один заголовок сразу привлёк моё внимание:«Тайное общество шахматных мастеров. Миф или реальность?»Мы углубились в статью, пыльные страницы шуршали под пальцами. В ней говорилось о закрытых шахматных клубах, в которые принимали только избранных. Они собирались в тайных местах, играли не просто ради победы, а ради чего-то большего — власти, знаний или, возможно, чего-то более мрачного.Лазарев хмыкнул:— Ну да, очередные тайные общества. Как масоны, только с шахматами.Но меня не покидало чувство, что это не просто миф. Я вспомнила то, что рассказывали жертвы — шахматная доска, фигуры, странные правила, которым следовал убийца.— Нам нужно узнать, кто входил в этот клуб. Возможно, кто-то из них до сих пор жив, — сказала я.Редактор покачал головой:— Вряд ли. Почти все имена в этих списках — люди, которых давно нет. Или… те, кто исчез.Я замерла.— Как это — исчез?Редактор листал газеты, пока не нашёл нужную страницу.— Вот, смотрите. 1968 год. Турнир, на котором присутствовал ваш Мейснер. После него сразу несколько участников пропали. Никто так и не выяснил, что с ними случилось.Лазарев присвистнул.— Похоже, у нас не просто маньяк. У нас легенда, возродившаяся спустя десятилетия.Я провела пальцем по снимку. Что, если Мейснер никогда не исчезал? Что, если он просто ждал момента, чтобы снова сделать свой ход?Мы забрали старую газету и направились в отдел. Если этот человек — или его последователь — вернулся спустя десятилетия, значит, он не просто маньяк. Он ведёт свою игру.В кабинете я разложила перед собой все материалы: фотографии жертв, описание убийств, фоторобот, старый снимок Мейснера. Всё это было частью одной головоломки.— Он не оставляет ДНК, но оставляет послания, — размышлял вслух Лазарев. — Играет с нами.Я посмотрела на таблицу с датами убийств.— У него есть закономерность. Посмотри: каждая неделя - новая жертва. Наступила тишина.— Нужно узнать, кто ещё мог быть связан с этим шахматным клубом, — нарушила молчание Марина. — Если там были исчезнувшие, значит, были и выжившие.Я взяла телефон и набрала номер архивиста, с которым мы говорили в редакции.— Мне нужен список всех членов клуба, которые не пропали, — сказала я вместо приветствия.Архивист помолчал, а потом ответил:— Их всего двое. И один из них живёт в вашем городе.Я почувствовала, как сердце сжалось.— Кто он?— Гроссмейстер в отставке. Виктор Данилов.Я переглянулась с Лазаревым.— Похоже, у нас есть кандидат для серьёзного разговора, — тихо сказал он.