жертва. Тот, кто делает этот ход, жертвует фигурой, чтобы выманить короля.– Или чтобы показать, кто настоящий игрок, – ответила я.Ночью поступил ещё один сигнал. Заброшенная школа за городом. Стены исписаны цифрами. Именами. Всё в крови.В центре спортзала — кресло. На нём — привязанная женщина. Лицо стерто кислотой. На груди — приколот жетон с именем: Мария.Я подхожу. Её пальцы по очереди были прибиты к подлокотникам. Каждая с нумерацией. От 1 до 5.Под креслом — шахматная доска, на ней только один ход:G5.– Следующий шаг — ближе, чем мы думали, – сказал Лазарев. – Он делает клетку из города. Мы уже внутри.– Он называет меня ферзём, – ответила я. – Значит, он ждёт, что я буду атаковать. Но я изменю правила. Он забыл — ферзь может стать королевой. А королева не играет — она правит.Я поднялась, глядя в пустые окна школы.– Пусть ждёт. Но на этот раз — я вытащу его из тени. И он умолять будет о мраке.Тусклый свет палаты мягко падал на её лицо. Вероника лежала , укутанная в плед, с капельницей в руке. Губы пересохли, глаза — словно стеклянные, но внутри — океан боли. Лазарев кивнул мне, и я осторожно села напротив.— Вероника… Вы в безопасности. Он не придёт сюда. Расскажите, что помните.Она сглотнула. Медленно, будто каждое слово проходило сквозь осколки.— Он… играл. Сначала со мной. Потом с болью. Он говорил, что фигуры должны страдать, чтобы заслужить победу. Что боль — очищает.— Он был в маске?— Всегда. Голос… глухой, будто из подвала. У него руки… ухоженные, тонкие, как у музыканта. Но когда он прикасался — я чувствовала холод. Он не человек. Понимаешь? Он наслаждается этим… каждой секундой.— Что он делал перед тем, как… — я замолчала, не в силах закончить.— Он ставил музыку. Всегда одну и ту же. Чайковский… «Лебединое озеро», вторая сцена.И тогда… он говорил, что каждая фигура — это движение.Каждый раз, когда звучал финал — кто-то умирал.Но я слышала… кто-то ещё был рядом. Кто-то стонал. Он не один был. Там есть ещё кто-то… живая…Я посмотрела на Лазарева. Тот лишь сжал губы.— Вы говорите… он держит кого-то ещё?Вероника закрыла глаза. И едва слышно прошептала:— Он говорил… «королеву нельзя трогать, пока не пройдёт вся партия». А партия ещё не окончена…Вероника вздрогнула и крепче сжала плед, пальцы побелели от напряжения. Я видела, как дрожит её подбородок, но голос был твёрже, чем я ожидала.— Он… он снял маску. Только на мгновение. Когда зашивал мне рот.Я не должна была кричать, не должна была говорить. Он сказал: «Фигуры молчат, пока не будут сдвинуты».И в этот момент… я увидела.Вероника резко втянула воздух, словно проглотила комок боли.— У него… лицо… будто вырезано из мрамора. Нечеловечески спокойное. Слишком красивое. Как будто его лепили не для жизни, а для показа. Холодные, правильные черты. Губы тонкие. Глаза…— Голубые? — спросила я.Вероника медленно кивнула.— Очень светлые. Почти ледяные. И когда он смотрел — казалось, будто в тебя вбивают гвозди. А потом… он взял нитку. Шёлковую. Красную. Дёрнул меня за подбородок. И начал… медленно, с какой-то болезненной точностью… стягивать губы. Он делал это… как вышивку. Каждую петлю — с любовью.А я… я не могла дышать от ужаса. И в этот момент он улыбнулся. Чуть-чуть. Не уголками губ — а глазами. Так улыбается безумие.Девушка зарыдала, но беззвучно. Слёзы катились по щекам, оставляя дорожки боли.— Он сказал: «Ты — ладья. Ты не должна говорить. Ты должна сражаться молча».И затянул узел.Тишина опустилась на комнату, как саван. Только капельница продолжала мерно капать. А я знала — мы смотрим в глаза человеку, который смеётся сквозь смерть. И скоро он сделает новый ход.