и убийства — мы сталкивались с чем-то большим, что не поддавалось объяснению.В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только звуками клавиш и шорохом бумаги. Начальство слушало внимательно, их выражения были напряжёнными, их глаза следили за каждым нашим словом. Я могла ощущать, как их мысли скользят поверх отчёта, пытаясь найти за ним нечто большее, нечто скрытое, что мы могли упустить.После того как я закончила, Лазарев продолжил, дополняя меня. Он не спешил, тщательно выбирал слова, как будто знал, что каждое из них важно. Мы оба старались не выдать ни малейшего беспокойства, но в воздухе висела неопределенность. Было ощущение, что все мы понимаем: расследование перешло в другую фазу, и нам предстоит столкнуться с чем-то более опасным, чем просто рядовые преступления.Прошло несколько минут молчания, пока начальство не заговорило. В их голосах слышалась не только профессиональная обеспокоенность, но и что-то большее — предчувствие того, что мы находимся на грани открытия, которое может изменить всё.— Нужно ускорить анализ, — сказал один из них, мужчина средних лет с холодным взглядом. — И будьте готовы к тому, что всё будет гораздо сложнее, чем мы думали.Эти слова висели в воздухе, как невыносимая тяжесть. У нас не было времени на паузы. Мы должны были действовать быстро. Всё, что нам оставалось — это ждать результатов и надеяться, что найденные улики смогут направить нас в правильную сторону. Но при этом внутри меня что-то подсказывало: всё будет далеко не так, как мы себе представляли.Мы вышли из кабинета, и я почувствовала, как в животе сжалось, оставляя лишь ту непередаваемую тревогу, которая преследовала меня всё утро.— Маша, как ты думаешь, что он хочет от тебя? — голос Лазарева звучал сдержанно, но в нем читалась напряженность, что-то скрытое, чего он не мог сказать вслух. Он смотрел на меня, его взгляд глубокий и проницательный, словно пытаясь разгадать каждую мысль, что скрывалась за моими глазами.— Я понимаю, что ты можешь видеть многие моменты, — продолжил он, его слова были осторожными, но в них была безмолвная поддержка, как если бы он надеялся, что я пойму его беспокойство. — Теоретически, мы никак не можем доказать то, что ты видишь, и ты общаешься с духами. Это наша внутренняя тайна, внутреннее расследование, которое помогает нам выйти на новый уровень. Но нам нужно сделать что-то, чтобы раскрыть все эти следы преступлений, чтобы наказать убийцу этих женщин.Он сделал паузу, глаза его сузились, и в них промелькнула решимость.— И мне кажется, что на этом он не остановится. Он будет передавать или послание, или пытаться задеть тебя. Он не сдастся так просто.Я чувствовала, как его слова затрагивают меня, и в какой-то момент я поняла, что этот разговор был не о простом расследовании. Это было о том, что я стала частью чего-то большего, темного и незавершенного.— Давай договоримся, — продолжил он, его тон стал мягче, но в нем звучала та самая непередаваемая настойчивость. — Твой телефон всегда заряжен, ты всегда на связи. Возле твоего дома будет дежурить патрульная машина, и всегда горит свет на кухне. Если что-то случается, ты свет выключаешь. Мы понимаем, что что-то произошло.Это было не только о моей безопасности, но и о нашей взаимной готовности бороться с тем, что нам не под силу понять сейчас до конца. Я кивнула, хотя внутри меня всё сжалось от того, что нам предстоит столкнуться с этим злом лицом к лицу.Результаты вскрытия пришли вскоре после того, как мы вернулись в офис. Лазарев первым распечатал отчёт, и его лицо, прежде спокойное, изменилось. Он бросил быстрый взгляд на бумаги и слегка нахмурился.— Это… — он замолчал на мгновение, как если бы не знал, с чего начать. — У обеих жертв обнаружены следы воздействия электрического тока. Это подтверждает наши подозрения. Однако, есть и нечто странное. Каждая из женщин, до того как умереть, находилась в полном сознании, не было признаков наркотических веществ в их организме. Они испытывали сильную боль, но при этом оставались сознательными.Я почувствовала, как в воздухе снова повисла тревога. Эти жертвы не были случайными. Кто-то контролировал их страдания, кто-то хотел, чтобы они чувствовали каждое мгновение боли.— Но вот что странно, — продолжил Лазарев, переворачивая страницы отчёта. — Одна из женщин имела на себе следы от верёвок, как если бы она была привязана к какому-то предмету. И что самое странное — в её теле были следы воздействия на нервную систему, скорее всего, с помощью тока, который воздействовал на головной мозг. Как будто её сознание пытались подавить, а потом вернуть.Я чувствовала, как холод скользит по спине, и мысли заполняют голову. Всё это было частью чего-то гораздо большего, чем просто убийства. Всё указывало на то, что убийца не просто был маньяком. Он играл в игру, в которой он был тем, кто контролировал. И всё, что мне нужно было сделать — это понять его следующий ход.Лазарев продолжил, и его голос стал более напряжённым, когда он перевернул последнюю страницу отчёта:— Язык у обеих был отрезан, — произнес он тихо, как если бы эти слова сами по себе уже несли в себе весь ужас происходящего. — Это не случайность. Убийца целенаправленно лишал их возможности говорить. Это не просто жестокость — это послание. Похоже, он хотел, чтобы они молчали, чтобы они не могли рассказать о том, что с ними происходило.Я почувствовала, как мне стало тяжело дышать. Я не могла сразу найти слов. Отрезать язык — это не просто акт насилия. Это было как удаление самой сути человеческого существования. Они не могли кричать, не могли звать на помощь. Они стали молчаливыми свидетелями, лишёнными возможности даже передать свой ужас.Лазарев продолжал, его взгляд был сосредоточенным, но в нём можно было заметить тень беспокойства:— Это не просто преступление. Это послание, которое убийца передаёт не только нам, но и жертвам. Он делает всё возможное, чтобы они не могли рассказать. Чтобы они не могли предупредить других. И мне кажется, он будет продолжать. Это не закончится на этих двух.Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, и почувствовала, как этот новый кошмар накрывает меня. Всё становилось яснее. Убийца не просто убивал. Он пытался стереть их с памяти. Заставить их молчать. И теперь было ясно: я могла быть следующим объектом. Молчание — это его оружие. И если я не смогу остановить его, он продолжит.Лазарев перевернул ещё одну страницу отчёта, его лицо стало ещё более мрачным.— Светлана Миронкина… её лицо было изуродовано, — сказал он с тяжёлым вздохом. — Она была буквально обезображена. Глаза выколоты. Это... это не просто жестокость. Это акт уничтожения личности. Этот человек не только лишал её голоса, он хотел стереть её лицо, чтобы не осталось ни единого следа, ничего, что могло бы напомнить о её жизни.Мои пальцы ощутили лёгкую дрожь, когда я представила это. Лицо, которое было основой её идентичности, теперь было иссечено, превращённое в нечто чуждое, лишённое человеческого облика. Выколотые глаза... она не могла видеть, не могла понять, что происходит с ней в последние моменты жизни.— Убийца хочет показать, что способен на всё. Это его способ стереть память о своих жертвах. Он не только убивает, он пытается уничтожить их сущность, их присутствие в этом мире. Это акт вседозволенности и власти.Я ощущала, как в груди сдавливает боль, как эти картины, жестокие и лишённые смысла, не отпускали меня. Это было больше, чем просто убийство. Это было как уничтожение души, оставленной без следа, без голоса, без лица.Лазарев сделал очередной тяжёлый вздох, прежде чем продолжить, переворачивая страницу отчёта с явным напряжением на лице.— В голове у другой жертвы — Елены Марьевы, — сказал он, — обнаружены гвозди, которые вошли через затылок. Пронзили её прямо в мозг. Это... это не просто пытка. Это демонстрация силы. Она не просто умерла от удара или какого-то прямого воздействия. Это было планомерное, мучительное, сознательное разрушение её тела.Я замерла. Представив себе эти картины, я почувствовала, как сердце сжалось в груди. Гвозди… через затылок. Это было жестокое и холодное послание. Страшное и отвратительное. Зачем это было сделано? Он не просто убивал, он хотел оставить свой след в каждом органе, в каждой клетке. Убийца был не только безжалостен, он был изощрённым в своём жестоком искусстве уничтожения.— И это тоже послание, — продолжил Лазарев, его голос стал ещё более угрюмым. — Он играет с нами. Он хочет, чтобы мы ощущали это в каждой детали. Это не просто убийства, это издевательства над человеческим телом, над самой сущностью жертв. Он не просто их убивает. Он забирает у них всё — их голос, их лицо, их сознание. И теперь он берет их целиком, разрушая каждый элемент их существования.Я закрыла глаза, чувствуя, как волна ужаса и беспомощности охватывает меня. Это было больше, чем мы могли себе представить. Убийца не останавливался, он всё глубже и глубже погружал нас в кошмар, в который мы попадали с каждым шагом расследования. И всё, что я могла теперь думать, это: когда и как он сделает следующий ход?