Глава 4
Шеф зашёл в комнату, его шаги были уверенные, но с какой-то тяжёлой тенью беспокойства. Его лицо было сосредоточенным, но я почувствовала, как в его взгляде проскользнула неизбежная тревога, когда он произнёс эти слова.— Обнаружена ещё одна жертва. — Его голос был холодным и строгим— Её тело сложено по частям в виде ромашки.Я замерла, не сразу осознав, что он сказал. В голове мгновенно выстроилась картина, словно я увидела её в каких-то самых ужасных кошмарах. Тело, разорванное, изуродованное, разложенное так, чтобы создать нечто столь ужасающед прекрасное в своей жестокости — ромашку. Каждая её часть, каждый элемент, символизирующий нечто целое, но в то же время разорванное и растерзанное, всё для того, чтобы показать контроль и силу.Я почувствовала, как воздух в комнате стал тяжёлым, давящим, как будто он не мог выдержать этих слов.— Это зрелище… как он это сделал? — спросил Лазарев, явно ошеломлённый. Его рука сжала отчёт, но глаза не отрывались от шефа. В его взгляде было то же самое — растерянность и ужас от того, как глубоко это преступление затягивает нас.Шеф посмотрел на нас обоих, и в его голосе прозвучала невысказанная боль, когда он продолжил:— Это не просто акт жестокости, это демонстрация. Он строит какой-то символ, какую-то картину. И каждое тело, каждое её разорванное части, расположенные так, чтобы они все могли быть частью целого, — это его способ сказать нам, что он контролирует. Он — художник, а жертвы — его материал.Я ощутила, как меня охватывает холод, как эта страшная картина, словно живое воспоминание, врезается в сознание. Это было не просто убийство. Это было произведение искусства, созданное для того, чтобы шокировать, унизить, захватить наши души.— Нам нужно срочно на место преступления, — сказал шеф.Приехав на место, мы сразу увидели, как полицейские огородили территорию, их чёрные фургоны стояли вдоль улицы, а сама зона преступления была окружена металлическими ограждениями, сдерживающими любопытных зевак. Было заметно, как люди толпятся у баррикад, некоторые из них пытаются пробиться поближе, но их отталкивают, не давая пройти. Рядом с ограждением стояли камеры журналистов, их объективы охватывали каждый угол, фиксируя каждую деталь, каждый момент. Куда без них? Шум их разговоров и звонки микрофонов словно сливались в один бесконечный поток, нарушая тишину, которой здесь, похоже, никто не мог насладиться.Мы вошли в огромное заброшенное здание, и сразу почувствовали его тяжёлую атмосферу. Прохладный воздух, слегка заплесневевший от времени, наполнял пространство, как если бы само здание хранило в себе следы прежних дней. Потолок был низким, а стены покрыты слоем пыли, словно не видевшие света многие годы. Окна были заколочены, а те, что не были, покрылись пыльным туманом. В каждом шаге ощущался эхо тишины, которая царила здесь давно, но теперь казалась мёртвой и угрожающей.Стены здания, обшарпанные и потрескавшиеся, свидетельствовали о том, что здесь когда-то был кипящий жизнью мир, но теперь всё выглядело словно забытое. Каждая комната, в которую мы заходили, оставляла странное чувство изоляции, как если бы этот уголок мира не существовал для остального населения. В воздухе витал запах ржавчины и влажности, а тусклый свет едва пробивался через окна, создавая странные тени, которые, казалось, танцевали по полу.Мы шли по узким коридорам, и каждый шаг, каждое скрипение пола под ногами усиливали напряжение. Я чувствовала, как пространство сжимается вокруг нас, как будто оно было живым, и наблюдало за нами. Мы приблизились к тому месту, где находилась жертва, и с каждым шагом давление на грудь становилось всё сильнее.Я увидела, как на полу, среди мрачных и заброшенных стен, лежали разорванные части тела, аккуратно сложенные в форму ромашки. Каждая часть была на своём месте, как будто убийца старался выстроить нечто совершенно извращённо симметричное. Это не было случайным, не было актом ярости. Все было тщательно продумано, словно в нём была своя логика, свой смысл.Руки и ноги были разложены и расчленены так,чтоб каждое звено было на своём месте, словно лепестки цветка, только что оторванного от стебля. Тело было разделено по частям, но не было ни крови, ни следов борьбы. Всё было аккуратно, расчленённо, но с таким ощущением неестественного порядка, что это напоминало сцены из какого-то кошмара, где логика не имеет ничего общего с реальностью.Голова была в центре. Из глаз жертвы торчали прутья с насаженными глазными яблоками.Запах гниющей плоти заполнил воздух, но его как будто не было, так как страшная картина притягивала внимание, полностью захватывая восприятие. Тени на стенах от тусклого света ламп только усугубляли это жуткое чувство, создавая иллюзию движения. Я почувствовала, как сердце замерло, как внутри всё сжалось. Не могли ли они, эти части тела, быть просто частью какого-то кошмарного произведения искусства, в котором боли и страха было больше, чем у обычного человека?Вижу, как Лаза