Наверху, на чердаке, было тихо. И тут он услышал голоса. Один из них принадлежал Микаэле. Она говорила ровно и печально:
—Стефан, ты не там. Это не жизнь. Это ловушка. Отпусти их.
Ковальский поднялся по лестнице и замер в дверях.
Чердак. На полу — поблёкшая, но всё ещё жуткая пентаграмма. Рядом с ней стояла, глядя в пустоту, Май Ли в старинном голубом платье. Её лицо было прекрасной маской. Справа и слева, как часовые, стояли Анджей и Маджи. Их глаза были закачены так, что видны были только белки. Посреди круга, на коленях, была Микаэла. Перед ней лежало то самое чёрное зеркало, «Око Орвича». А у дальней стены, с блокнотом в руках и горящим взглядом, притаился Кранк.
— А, комиссар! — почти радостно воскликнул стажёр. — Вы как раз вовремя! Наблюдайте! Феномен начинается!
В этот момент свет из слухового окна стал меркнуть. Наступило солнечное затмение.
Часть третья: Пробуждение Ока. 14:17.
Тень над солнцем стала полной. В полумраке чердака «Око Орвича» засветилось изнутри тусклым, фосфоресцирующим светом.
Маджи и Анджей синхронно зашатались и упали на колени, уткнувшись лбами в пол чердака. Из их уст хором полился низкий, скрипучий голос, которого не было ни у одного из них:
—…тридцать шесть лет я спал во тьме… питался страхами прохожих… снами сумасшедших… сегодня… сегодня я обрету глаза… уши… руки…
Май Ли повернула голову к зеркалу. Её лицо исказилось, черты поплыли, на мгновение сложившись в лицо изящного, жестокого мужчины с усами fin de siècle. Она — Оно — заговорило её голосом, но интонациями Стефана Орвича:
—Сестра. Милая Микаэла. Ты принесла мне дары. Тело (он посмотрел на Май Ли). Знание (взгляд на Анджея и Маджи). И власть (его взгляд упал на Ковальского). А этот щенок… — глаза на лице Май Ли скользнули к Кранку, — …принёс амбицию. Хороший цемент для новой стены.
Кранк, бледный от восторга и ужаса, начал что-то записывать.
— Останови это, Стефан! — крикнула Микаэла. — Это не воскрешение! Ты станешь рабом! Призраком, который будет служить новым, куда более страшным хозяевам! — Она кивнула в сторону Кранка.
— Нет, — голос из уст Май Ли зазвучал сладко. — Я стану хозяином. Их хозяином. Через этого полицейского я буду видеть все преступления. Через этого учителя — слышать все секреты. Через этих двоих — знать, что зреет в земле и в звёздах. А через этого фанатика… о, я проникну в самые высокие кабинеты этого нового, жестокого мира. Я буду невидимкой у власти. Вечным смотрителем Сопота. И не только его.
Ковальский, преодолевая парализующий ужас, выхватил пистолет (он взял его из сейфа, придя в участок).
—Выйди из них! — его голос дрожал.
—Ты не выстрелишь, Идрис, — сказало создание через Май Ли. — Потому что в глубине души ты благодарен мне. Я стёр твой самый страшный грех. То, что было в подвале на улице Лешно. Помнишь?
Ковальский побледнел как смерть. Провал. Воспоминание, которого не было. Лаванда и миндаль. Крик. Его собственная вина. Пистолет в его руке задрожал.
И тогда Микаэла двинулась. Она не пошла к зеркалу. Она рванулась к Май Ли, к этому временному телу брата. В её руке блеснул осколок обсидиана.
—Прости, брат, — прошептала она и провела им не по платью, не по телу, а по воздуху между Май Ли и зеркалом.
Раздался визг, как от разрываемого металла. Нечеловеческий, из многих глоток сразу: Май Ли, Анджея, Маджи, даже Кранка. Связь дрогнула.
Кранк опомнился первым.
—Нет! Вы разрушаете инструмент! — Он бросился на Микаэлу, выбил у неё осколок из рук и ударил её. Та упала на край пентаграммы.
В этот момент контроль медиума над Ковальским, ослабленный действием Микаэлы, лопнул. Комиссар увидел не призрачную тень своего греха, а реальность: стажёра, бьющего женщину, и троих людей, чьи жизни обращаются в прах. И он выстрелил. Не в Май Ли. Не в зеркало. В Кранка.
Выстрел грохнул в тесноте чердака. Кранк ахнул, отлетел к стене и замер, хватаясь за плечо.
Выстрел стал катарсисом. Анджей и Маджи рухнули без чувств. Май Ли судорожно вздохнула и обернулась к зеркалу. На её лице была уже только её собственная, животная растерянность и ужас.