Это заняло ещё долгое время — официальный допрос, объяснения, бумаги. Уикса привезли к утру, и он повторил всё, что говорил Виолетте, — тихо, но без колебаний, как человек, наконец решивший, что выбрал правильную сторону.
Кроули арестовали. Он не сопротивлялся — с тем же ровным, почти усталым достоинством. В дверях он обернулся и посмотрел на Виолетту.
— Значит, вы и правда медиум, — сказал он.
— Значит, я, — ответила она.
Он кивнул — почти с уважением — и вышел.
Виолетта сидела на ступенях особняка. Было уже почти рассветно — небо на востоке светлело, туман редел. Дора сидела рядом, завёрнутая в чужое пальто, и молча смотрела на улицу.
— Спасибо, — сказала Дора наконец.
— Не нужно.
— Нет, нужно. — Дора повернулась к ней. — Я знала. Всегда знала, что с тётей что-то не так. Но я не знала, как это доказать. Или кому говорить. — Пауза. — Как вы узнали?
Виолетта подумала.
— Мне помогли, — сказала она.
Когда Дора ушла и констебли разъехались, Виолетта осталась одна на ступенях. Туман совсем поредел. Первые торговцы гнали тележки по проснувшейся улице.
Блэкмор молчал.
Она почувствовала это раньше, чем поняла. Та особая тишина — другая, не как ночью, когда он просто был рядом и не говорил. Эта тишина была другой. Более полной.
— Блэкмор, — сказала она.
Ничего.
— Адриан.
Я здесь. Очень тихо. Как будто издалека.
— Вы уходите.
Да. — Пауза. — Я чувствую, что могу теперь. Это... — он помолчал, — странное ощущение. Хорошее.
Виолетта смотрела на светлеющее небо.
— Хорошо, — сказала она.
Ты злишься.
— Нет.
Виолетта.
— Я не злюсь. — Она помолчала. — Я рада, что вы можете уйти. Правда.
Я знаю. Пауза. Я тоже рад, что это был именно ты.
Она не ответила.
Ты перестанешь быть шарлатанкой.
— Это заявление или просьба?
Наблюдение. В голосе было что-то похожее на тепло — или ей казалось. Ты уже перестала. Просто ещё не знаешь об этом.
— Я не умею делать ничего другого.
Ты умеешь слушать. И задавать правильные вопросы. И не уходить, когда страшно. Пауза. Этого достаточно.
Виолетта закусила внутреннюю сторону щеки — детская привычка, от которой она так и не избавилась.
— Это нечестно, — сказала она тихо. — Вы уходите, и я даже не могу...
Знаю.
— Это нечестно, — повторила она.
Знаю. Ещё тише. Прости.
Где-то близко церковный колокол начал отбивать шесть. Виолетта слушала удары и считала их — не потому, что нужно, просто чтобы было за что держаться.
На шестом ударе тишина стала другой.
Просто тишиной.
Она сидела ещё долго — пока улица не ожила окончательно, пока не пошли первые прохожие, пока не стало ясно, что сидеть дальше на чужих ступенях неприлично даже по меркам женщины с её репутацией.
Потом встала, отряхнула юбку и пошла домой.
Прошло три недели.
В маленькой гостиной над цветочной лавкой сидели четыре человека — немолодая пара, их взрослая дочь и женщина в трауре. Они пришли по рекомендации. Говорили о разном — о том, кого потеряли, о том, что хотели бы услышать.
Виолетта слушала.
Она больше не готовила трюки заранее. Не придумывала, что скажет. Просто слушала — людей, тишину, пространство между словами.
Иногда в этой тишине было только молчание.
Иногда — нет.
— Начнём, — сказала Виолетта.
И опустила руки на стол.
Конец