— Тебя как звать‑то? — наконец спросил царь.
— Иваном, — еле слышно шепнул Ваня.
— Иваном, значит, — усмехнулся царь. — Чай, Сверегана‑царя сынок?
— Нет…
— Ну нет так нет, — согласился Елисей, — я уж было, грешным делом, подумал, что ко мне в зятья царский сын набивается. Не люблю я их…
Елисей развел руками, пожевал губами и, крякнув, спустился по лестнице к Ивану. Тронул за плечи и одним рывком поставил на ноги.
— Дай хоть я, — он отряхнул Ванину рубаху, — посмотрю на тебя, что ли. Ишь ты какой… а все туда же. Нет, что ни говори, дюже у меня дочка дурная, если себе никого получше не нашла. Ну да ладно, мое дело — сторона.
Елисей помолчал, потом хлопнул в ладоши:
— Эй, там, где пропали?
В зал вбежал запыхавшийся человек в красном кафтане.
— Чего изволите, государь?
— Чего изволю, говоришь? — Царь разгладил рукой бороду. — Да всего помаленьку. На стол, что ли, собирай — чаю там, квасу. Водочки можно. — Он посмотрел на Ваню: — Водку‑то пьешь?
— Пью, — обреченно кивнул тот, решив про себя, что лучше с царем не спорить.
— Ну вот, — повеселел Елисей, — значит, мы сейчас с тобой того… А то, знаешь, скука такая, царю и выпить не с кем. Придворные — те с одного запаха пьянеют, а кто покрепче, так тот мое царство за семь верст обходит. Боятся, понимаешь ли. А меня чего бояться? Чай, не волк, не съем, душу не выну.
Принесли два графина с водкой и закуску. Царь Елисей широким жестом разлил водку по деревянным стаканам, ухнул, по‑молодецки опрокинул стакан в горло и налил себе второй.
— Ну, рассказывай, — благодушно покивал он, — как докатился да как решился на такое деяние. А?
Ваня смутился. Елисей выглядел вовсе не таким злодеем, как его описывали, наоборот, казалось даже, что царь не коварный чародей, а добродушный старик, по‑стариковски же говорливый и любопытный. Сам не понимая как, Ваня все как на духу выложил Елисею: и про Светлану‑Светлояру, и про Проводника, и про странное свое путешествие. Когда дело дошло до старшей Яги, царь фыркнул, хватил еще полстакана водки, закусил доброй половиной пирога и протянул:
— Эге… все не уймется, лиса‑плутовка. А только того ей непонятно, что Василена‑краса и сама хороша была: даром что снегурка, но до того баба чумная да въедливая, не приведи лешак! Да, впрочем, — он строго посмотрел на Ваню, — не твоего это ума дело, все, что было, прошло да быльем поросло. Ты давай дело сказывай. Любишь, говоришь, дочку‑голубку мою?
— Люблю, — прошептал Иван.
— А раз любишь и ради такой своей любови готов на подвиг пойти — так слушай же. Даром я тебе девку не отдам, хоть и постылая, все‑таки родная кровь, не мужичка, поди, царская дочка. А вот сослужи‑ка ты мне, Ванюшка, службу.
Тут царь Елисей вздохнул, поставил локти на стол и подпер руками могучую голову. Помолчал и начал рассказ:
— За семью морями, за семью горами, в Серебряном царстве, лунном государстве, у царя Далмата есть чудная птица‑огнецветка. Жаром пышет, огнем дышит, перьями горит, только что не говорит. Сидит та птица на осиновой ветке в серебряной клетке. Добудешь огнецветку — твое счастье, отдам тебе Светлояру. А не добудешь — пеняй на себя, в темнице девку сгною, не посмотрю, что дочь родная. А тебя, — тут Елисей поднялся во весь рост и в один миг утратил все былое благодушие, — на дне моря достану и на высоком суку вздерну!
Ваня похолодел. Стоял перед ним не добрый дедушка Елисей, стоял перед ним могучий чародей, от одного имени которого дрожали сильные мира сего, падали на колени богатырские кони и даже вольные птицы замирали на лету. Стоял Елисей, посматривал на Ваню колдовскими своими очами, поглаживал бороду и все чему‑то усмехался.
— Я… да, — Ваня собрался с духом, — ваше царское величие… величество… Короче говоря, не извольте беспокоиться, достану.
Иван говорил, убеждал в чем‑то царя и сам себе не верил, хотелось ему закрыть рот обеими руками и бежать прочь из страшного дворца. Вот. только Светлояра не давала покоя, все вставала в памяти, все улыбалась загадочно.