Ваня протер глаза, понял, что ему не показалось, вздохнул.
— Это и есть царские кобылицы? — спросил тихо подошедший Пересвет. — Хороши!
— Хороши, — согласился Иван, — только как нам теперь их отвести к царю? Снимем путы, а вдруг прочь убегут?
— Не убегут, — покачал Пересвет головой, — давай‑ка так: ты верхом на одну сядешь, я на другую, а третью и коня моего в поводу поведем.
— А как же… — начал было Ваня, но вдруг с изумлением понял, что он не боится больше ехать верхом. То ли сказалось вчерашнее зелье, то ли просто привык ехать на спине волчицы, но страха совсем не было. Он отважно кивнул.
— А ты как думаешь? — обратился Пересвет к волчице.
— А что я? — хмыкнула та. — Не мне же верхом ехать, а вам!
— Тогда решено, — сказал Пересвет и лихо вскочил на спину кобылице.
— А с путами что делать? — полюбопытствовал Ваня.
— С путами, — замялся Пересвет, — леший их ведает, вдруг и правда, когда развяжем, сразу дадут деру. Может ты, Веста, перегрызешь?
— Еще не хватало, — фыркнула волчица, — чтобы я и к лошадям! Ну ладно, — неохотно добавила она, — сделаю.
— Вот и хорошо, — успокоился Пересвет, — а на третью лошадку я узду со своего коня прилажу.
Он спрыгнул, снял со своего коня сбрую и надел на одну из кобылиц. Та попробовала было взбрыкнуть, но покосилась на оскалившуюся Весту и мигом притихла.
— Вот и все! — потрепал Пересвет ее по холке, взобрался на другую лошадь и крепко намотал поводья на руку. — Ваня, где ты там?
Ваня стоял в раздумьях. Царские кобылицы были, знамо дело, неоседланные, стремян не было и в помине, поэтому как взбираться на такую лошадку — загадка. Наконец Иван сообразил встать на пень, подтянулся кое‑как и с грехом пополам очутился у кобылицы на спине. Та почуяла неопытного наездника и недовольно вскинулась, но Веста ее быстро успокоила. Затем она перегрызла ивовые прутья и освободила ноги лошадей. Тронулись потихоньку.
— Хранимир! — крикнул Пересвет коню. — Ступай за мной!
Конь заржал и покорно двинулся следом, настороженно поглядывая на волчицу. Прошли лес, поле; кобылицы уже не порывались убежать на вольные луга, шли тихим шагом, низко опустив убранные цветами головы.
К Золотым воротам подошли, когда уже совсем стемнело и на небе показались первые звезды. Стражник, все тот же усатый толстяк, уважительно посмотрел на кавалькаду и даже сделал попытку поклониться. Но, убедившись в том, что его порыв не оценен, снова погрузился в полусонное состояние. Кобылицы, чуя, что их снова собираются загнать в тесные конюшни, начали громко ржать. Ване стало их жалко:
— Да что он, царь Кусман, неужели не видит, что его лошади по колено в грязи стоят?
— Да все он видит, — фыркнула Веста, — только ему и дела мало. Главное, что кобылицы его собственные, а остальное ему неважно.
— Эх, — сокрушенно покачал Ваня головой, — такие лошадки и в таких руках!
— Ничего не поделаешь, — вмешался Пересвет, — я так думаю, недолго им здесь пробыть осталось. Коли моя мать захватит Золотое царство, кобылицы перейдут к ней. А она лошадей любит.
— Ну хоть что‑то она любит, кроме власти, — вздохнул Ваня, — и то хлеб.
Наконец прибыли к дворцу. Кое‑как завели сопротивляющихся лошадей в конюшни, сняли узду Хранимира, закрыли двери на тяжелый засов.
— Где ночевать будем? — поинтересовалась Веста. — Али прямо на площади?
— Нет, только не так, — испугался Иван, — я помню, как у меня после такого спанья все тело болело Давайте лучше на постоялый двор, хорошо?
— Хорошо, — кивнула волчица, — вы давайте туда, а я, с вашего позволения, тут прикорну.
— Как это тут? — огорченно произнес Ваня. — Давай‑ка с нами!
— Нет, — твердо сказала Веста и закрыла глаза.
Иван вздохнул, посмотрел на Пересвета:
— Ну что, пойдем?
— Пойдем.
Оба быстро направились к знакомому уже постоялому двору, поздоровались с хозяином, который отчего‑то был грустен и мрачен, молча съели поставленный перед ними ужин, молча отправились в отведенную им светелку. Хозяин отрывистым и злобным голосом заявил, что свечей он не отпустит и не потерпит никаких ночных гуляний. После чего он пожелал доброй ночи и удалился, шаркая босыми ногами, сморкаясь и ворча под нос что‑то зловещее.
Комната оказалась маленькой и темной. Единственное окошко было задернуто занавеской из плотной ткани, да так, что из‑под нее не пробивался ни единый лучик света. Пересвет достал из кармана огарок свечи, щелкнул кремнем, зажег. В углу стояла небольшая кровать, крытая старым ковром, стул о трех ножках, на полу валялись какие‑то тряпки и лежал пестрый половичок. Больше в комнате ничего не было. Ваня вздохнул и, не раздеваясь, залез на кровать, накрылся ковром и тотчас уснул. Пересвет походил еще немного взад‑вперед, выкурил трубку и тоже лег спать. Оба спали как убитые и ничего не видели во сне. А на рассвете прямо под окнами заголосил петух.