Здание ратуши в Ричмонде.
Под грохот пушек у подножия лестницы ратуши собрался митинг свободных граждан. На верхних ступенях под величественными колоннами мэр Ричмонда и губернатор Виргинии клялись, что город не будет сдан врагу, пока в их жилах течёт хоть капля крови, а в сердцах есть хоть капля гордости. Они обещали драться за каждую улицу, за каждый дом, и заверяли, что Джеймс-ривер покраснеет от крови янки, прежде чем Ричмондом завладеет северная тирания. Слушатели, вооружённые чем Бог послал, подбадривали ораторов криками.
Джулия Гордон, возвращаясь с базарчика на Юнион-стрит, где поменяла узорчатую скатерть камчатного полотна из матушкиного приданого на двух освежёванных кроликов, остановилась послушать выступающих. Когда гул толпы затихал, становился слышен далёкий рокот артиллерии, то слабеющий, то нарастающий вновь. На ступени поднялся известный политик, член Конгресса Конфедерации. Начал он с того, что зачитал заметку из «Нью-Йорк Геральд», в которой говорилось о том, как жители Олбани, столицы штата Нью-Йорк, заранее отпраздновали скорую победу МакКлеллана и падение Конфедерации. Почему на улицах Олбани уже устроили танцульки, вопрошал сенатор и сам же ответил: потому что самонадеянные янки решили, что выиграли войну. А почему они так решили? Потому что МакКлеллан движется к Ричмонду.
— Значит, МакКлеллан нам не по зубам? — хитро прищурился конгрессмен.
— По зубам! По зубам! — возмутилась толпа.
По зубам, согласился со слушателями конгрессмен. «Юный Наполеон», продолжил оратор, под Ричмондом найдёт своё Ватерлоо, и дрыганье плясунов на улицах Олбани сменится шарканьем похоронных процессий. Вместо пения труб будут бить барабаны, а вместо смеха будет слышаться плач. На каждого героя, упокоенного в земле ричмондского кладбища Холливуд-семетери, сулился конгрессмен, земля Севера примет два десятка трупов поганых янки, а за каждую слезинку, пролитую вдовой-южанкой, на Севере прольют ведро слёз. Ричмонд не сдастся, Юг не падёт, война не окончена. Толпа одобрительно гудела под аккомпанемент далёких пушек.
Джулия двинулась дальше, держа тушки кроликов, с которых капала кровь, подальше от платья. У ограды Белл-тауэр сидели калеки-нищие, все из числа изувеченных под Булл-Раном. За каланчой, у собора святого Павла на Девятой улице дожидался конца панихиды и выноса гроба катафалк. Головы коней украшали плюмажи из чёрных перьев; негры-форейторы были облачены в чёрные сюртуки и белые перчатки. Рядом с катафалком переминались с ноги на ногу военные музыканты с креповыми повязками на руках.
Джулия прошла мимо них и поднялась на крыльцо военного министерства. Офицер за стойкой в вестибюле на её вопрос, не приехал ли майор Фальконер из штаба генерала Джонстона, ответил, даже не заглядывая в свой гроссбух:
— Никого из штаба Джонстона сейчас в городе нет, а майора Фальконера, мисс, мы уже с месяц не видели.
— А письма от него для мисс Гордон нет?
(Иногда офицеры посылали с военной корреспонденцией личные письма)
Офицер перебрал стопку писем и покачал головой. Поблагодарив его, Джулия вышла на улицу и направилась к повороту на Франклин-стрит, не уверенная, разочарована она отсутствием писем от Адама или всё же обрадована?
Джулия написала Адаму сразу после разговора со Старбаком, но ни ответа, ни привета так и не получила, и подозревала, что молчание жениха может свидетельствовать о переменах в его сердце.
Джулия была в своё время очень удивлена, когда Адам стал за ней ухаживать. Удивлена и польщена, конечно. Фальконер-младший был известен, как человек прямодушный и благородный. Кроме того, он являлся наследником огромнейшего состояния, и сколько бы ни убеждала себя Джулия, что это не имеет значения, в глубине души она знала: имеет и будет иметь, пока солнце восходит на востоке, а заходит на западе. Из-за необходимости экономить каждый цент мать Джулии превратила в ад жизнь мужа, и девушка надеялась, выйдя замуж за Фальконера, сделать родителей счастливее.