Их сержант, скользя взглядом по ряду своих бойцов, обратил внимание на то, что шомпол одного из них, юного, с пушком вместо усов на верхней губе, утапливается в ствол неглубоко, всего сантиметров на пятьдесят, не больше. Сообразив, в чём дело, сержант метнулся к парнишке и отобрал у него оружие:
— Сынок, положено сначала выстрелить одну пулю, прежде чем заряжать другую.
Мальчишка в горячке забил в ствол подряд несколько зарядов, всякий раз забывая надеть на шпенёк капсюль. На его счастье, сержант поспел до того, как он установил бы всё-таки медный колпачок и поплатился за оплошность увечьем, а то и жизнью. Сержант отшвырнул ружьё мальчишки прочь и дал ему взамен винтовку убитого:
— Хочешь убить мятежника, а не себя, не забывай о капсюлях. Действуй.
Майор нью-йоркцев проскакал мимо тела своего полковника в обратном направлении и осадил коня, подняв тучу грязных брызг, у ближайшего орудия янки:
— Можете заткнуть тех поганцев? — спросил он, ткнув саблей в направлении орудий южан.
— Рады бы, да пушки увязли. — угрюмо ответствовал ему лейтенант-артиллерист.
Орудия северян намертво засели в грунте. Ни лошадями, ни усилиями помогавших животным солдат сдвинуть пушки с места было невозможно. Шрапнель мятежников с протяжным стоном мелькнула в воздухе и разорвалась в тылу над палатками нью-йоркского полка. Два орудия северян выстрелили, но их стволы из-за врывшихся в землю лафетов были задраны слишком высоко, и картечь стегнула небо над головами южной пехоты.
А в цепи наступающих тем временем вновь родился боевой клич, и, пожалуй, именно этот нечеловеческий вой, от которого стыла в жилах кровь, более, нежели пули и картечь южан, окончательно уверили нью-йоркцев, что свой долг они исполнили и пора делать ноги. К чести северян, они не побежали. Нет, медленно и с достоинством они отступали от засеки, угощая свинцом противника и неся потери сами.
— Спокойнее, парни, спокойнее! — приговаривал майор.
Раненые молили взять их с собой, но каждый здоровый думал о том, что, взявшись помочь увечному товарищу, он должен будет повесить винтовку на плечо, значит, мятежники получат парой пуль меньше. А огонь нью-йоркцев и без того слабел, но они отступали, огрызаясь и не паникуя.
— Молодцы, ребята! — надсадно крикнул майор сухим ртом.
Что-то ударило его в левую руку, больно и тяжко, будто кувалдой. Из рукава закапала кровь. Он попытался сжать кисть в кулак, но пальцы остались недвижимы, только слегка дёрнулся мизинец. Майор согнул руку в локте и поднял вверх, чтобы остановить кровь. Наползла предательская слабость, но майор усилием воли совладал с ней.
— Молодцы, парни! Так держать! — заорал он, глуша страх.
Рукав на локте потемнел от крови.
Южане подобрались к засеке и палили, положив ружья на брёвна, из которых она была сложена. Местами мятежники начали разбирать преграду, другие отыскали проходы и немедленно ими воспользовались. Пушкари северян, заставив занервничать и перейти на бег пехоту, бросили застрявшие пушки и дали стрекача на спинах орудийных коней. Не все, впрочем. Офицер-артиллерист метался у пушек, пытаясь заклепать гвоздями запальные отверстия, пока его не подстрелили прорвавшиеся южане. Умирающего бедолагу добили штыками и принялись шарить по карманам.
Майор из Нью-Йорка кое-как наложил турникетную повязку на руку выше локтя. Лошадь его тем временем забрела между рядов полковых палаток, час и вечность назад приготовленных для утреннего смотра. Боковые и входные клапаны были подвёрнуты, подстилки выметены, постели сложены. Костры догорали. Над одним всё ещё висел котелок с давно выкипевшим кофе. Валялись рассыпанные игральные карты.
Преодолев засеку, конфедераты поднажали, и нью-йоркцы покатились через бивуак дальше, к перекрёстку с отдельно стоящими семью величественными соснами, где виднелись пушки покрупнее калибром, чем брошенные двенадцатифунтовики; где проходила засека посолиднее, чем взятая южанами; и где войск северян имелось побольше, чем разбитый нью-йоркский батальон. А лагерь нью-йоркцев, полный еды, кофе, всяких полезностей и приятностей, присланных любящими семьями воинам, ведущим святую борьбу за сохранение Союза, достался дерущимся за право жить по своему разумению южным оборванцам.