— Что происходит?
Уж не Салли ли, подумал с надеждой Натаниэль.
— Ничего, мэм! Спите! — крикнул капитан.
Старбака впихнули в карету, капитан и трое солдат забрались следом. Остальные, по всей вероятности, остались обыскивать жильё арестованного.
— Куда вы меня везёте? — спросил Старбак после того, как экипаж со скрипом двинулся с места.
— Вы арестованы военной полицией. — официальным тоном просветил его капитан, — Пасть раскрывать только если с тобой разговаривают, понял?
— Ты же со мной разговариваешь, правильно? — хамски уточнил Старбак, — Поэтому повторяю вопрос: куда везёте-то?
В рыдване было темно, и Старбак не увидел кулака, врезавшегося ему между глаз. Затылок больно стукнулся о стену, брызнули слёзы.
— Заткнись, янки.
Длилась поездка недолго. Проехав меньше километра, карета резко свернула, взвизгнув окованными колёсами по мостовой, и остановилась. Дверца раскрылась, и Старбак очутился перед освещёнными факелами воротами Лампкенской тюрьмы, также известной, как «замок Годвин».
— Шевели мослами! — гаркнул сзади капитан, и арестанта протащили через калитку внутрь.
— В четырнадцатую его. — кивнул куда-то вбок тюремщик при виде нового узника.
Натаниэля пинками и тычками прогнали под кирпичной аркой по коридору, выложенному каменными плитами до крепкой деревянной двери с прокрашенными по трафарету цифрами «14». Страж открыл замок, и капрал, сняв со Старбака наручники, толкнул его внутрь.
— Обживайся, янки! — крикнул тюремщик.
Из обстановки в камере имелись деревянная кровать, железная лохань и на полу — лужа. Воняло дерьмом.
— Гадить в бадью, дрыхнуть на кровати, но, если хочешь, можешь и наоборот. — хохотнул надзиратель, захлопывая тяжёлую створку.
Грохот эхом отдался под потолком. Воцарилась темнота. Старбак повалился на кровать и, пытаясь согреться, свернулся клубком.
Ему выдали грубые серые штаны и пару башмаков. Завтрак состоял из кружки воды и краюхи чёрствого хлеба. Городские часы пробили девять, когда в камеру явились двое конвоиров. Ему приказали сесть на койку и вытянуть ноги, которые сковали ножными кандалами.
— Привыкай, янки. Будешь в них щеголять, пока отсюда не выйдешь, — ухмыльнулся один из конвоиров, — Ну, или пока тебя не того…
Он высунул язык и свесил набок голову, изображая повешенного.
— Вставай. — сказал второй, — Двигай.
Старбака вывели в коридор. Кандалы укорачивали шаг и делали походку шаркающей, но конвоиры его не понукали, очевидно, давно привыкнув к медленному передвижению скованных арестантов. Тюремный двор воскресил в памяти Старбака читанные когда-то мрачные истории о средневековых камерах пыток. Со стен свешивались цепи, а посреди двора красовалась доска, ребром установленная на козлах. Наказываемого садили на доску верхом, так что ноги свешивались по бокам, а ребро планки глубоко врезалось в промежность.
— Не заглядывайся, янки. — оскалился разговорчивый конвоир, — Для тебя приготовлено особое угощение. Шагай давай.
Старбака привели в комнату с кирпичными стенами и каменным полом, со сливным отверстием в середине. Забранное решёткой окно выходило на восток, на открытую сточную канаву Шоко-Крик. Форточка была открыта, и ветерок загонял с канавы в помещение амбре канализации. Конвоиры, которых Старбак теперь рассмотрел хорошенько, поставили винтовки к стене. Оба были дюжими, ростом с самого Старбака, с чисто выбритыми бледными физиономиями людей, которые от жизни хотели немного, а получили ещё меньше. Балагур плюнул табачной жвачкой и попал точно в центр сливного отверстия.
— Отличный выстрел, Эйб. — одобрил второй конвоир.
Дверь открылась, и вошёл худосочный молодой человек с жидкой бесцветной порослью на подбородке, гладкими после утреннего бритья щеками и верхней губой, облачённый в наутюженную чистенькую форму лейтенанта. На плече у него висела кожаная сумка.
— Доброе утро. — неуверенно поздоровался он.
— Отвечай офицеру, шваль северная. — ткнул кулаком Старбака в спину Эйб.
— Доброе утро. — послушно сказал Натаниэль.
Лейтенант обмахнул ладонью стул, уселся за стол, водрузил на нос очки, достав их из кармана, аккуратно заправил дужки за уши. Лицо у него было юным и старательным, как у молодого священника, назначенного в старый приход с давними традициями.