Медовица
Мороз кусает щеки и пробирается под куртку, когда Александр поднимает руку, чтобы выкинуть сигарету. Он ерошит волосы, черные как сажа, смахивает с них снежный сахар и разворачивается лицом к свежей могиле. Земля еще не скрылась под белым одеялом, темнеет, словно ночь, бугрится, не прилежавшись, и комок горечи снова застревает в его глотке.
Александр не думал, что эта смерть так тронет его, но, видимо, годы берут свое — начинаешь ценить немногих верных людей. Покойная была как раз такой: исподволь, будто бы невзначай помогала, чем могла, ласкала его младших братьев после того, как не стало матери, пригревала его самого.
А теперь лежит в земле, остывшая.
Тлен.
Девушка, склонившаяся над гранитом, кажется ему совсем маленькой и хрупкой, на ее шапке приютился снег, плечи поникли, и вся она дрожит. От холода и горя.
Вечереет. На кладбище лишь они вдвоем да души усопших, незримо хранящие свои могилы. Александру не по себе, он ведет плечами, сплевывает назад и шагает к Соне.
Он сжимает ее локоть, но она не замечает касания, и только задубевшие пальцы истово гладят памятник, а болючие слезинки бегут одна за другой.
Александр зовет, она не слушает.
— Заморозишься совсем. Пошли, я отведу тебя.
Соня движется рядом с ним, но почти не думает, куда и зачем, лишь позволяет Александру обхватить себя правой рукой, а сама утыкается ему в плечо.
У нее на сердце такая тоска, что душа кровоточит и воет. Многие месяцы, пока мать болела, Соня дежурила у ее постели: обходилась почти без сна, делала уколы, обихаживала, когда та перестала вставать... То, что началось обычной простудой, в результате стоило ей жизни.
Новая хрустальная капелька скользит по ее щеке и растворяется где-то в ткани мужской куртки, и Соня ощущает себя такой невыразимо одинокой, что разрешает себе слабость не притворяться перед Александром. Сколько лет она старалась казаться сильной ради него, хотела быть хоть чуточку похожей на старшую сестру! А сейчас не может, не хочет.
Дом в их деревне в сумерках выглядит мрачно и неприветливо, даже несмотря на включенные лампы на окнах. Внутри него тишина, к которой Соня думает, что не привыкнет никогда. С тех пор, как сестра вышла замуж и уехала, здесь жили только они с матерью, а теперь… Соня не знает, как сумеет ночевать здесь одна, не понимает, как справится с отчаянием, от которого трудно дышать.
Александр останавливается в прихожей, стаскивает куртку и сапоги. Соня стоит возле него неподвижно, с красными от мороза щеками и кончиком носа. Он растерянно выжидает, но она не приходит в себя, и, когда снег на ее шапке начинает таять, Александр поднимает к ней руки, расстегивает серые пуговицы на драповом пальто. Опустившись на колено, он помогает ей разуться.
— Иди наверх. Я сделаю кофе и принесу тебе, ладно? – говорит он, подталкивая ее к лестнице.
Над кухонным столом сияет светильник — вырисовывает причудливую линию теней на стенах, окно покрыто узором зимы, а в печи, расположенной в углу, догорают дрова. Александру неловко оказаться на чужой территории, но он вынужден быть здесь – инстинкты, о которых он не подозревал раньше, твердят, что ему нельзя сегодня оставлять Соню одну.
Девочка подавлена, он видит это. Ее отстраненность, не спрятанные слезы, убегающий взгляд – Александр не привык видеть ее такой.
Он знает Соню с тех пор, как она едва доставала макушкой до этого самого стола, и всегда девочка была улыбчивой и открытой. Ее мать… Александр еще помнит, как сам мучился, когда умерла его мать, он тогда был уже практически зрелым мужчиной, а Соня совсем еще ребенок…
Он не представляет, как уменьшить ее боль, но решает, что будет рядом с ней, пока она не прогонит. У нее ведь никого нет. Она совсем одна. Милая, дружелюбная, неизменно ласковая, Соня осталась наедине со своим горем: друзья разошлись сразу после похорон, а ее сестра Катерина...
Александр не любит о ней вспоминать, хотя и забыть не особо получается. Про себя он все еще зовет ее Котенком, хотя девушки с таким именем уже не существует. Она выскочила замуж за булочника и вместе с ним перебралась в столицу. У них ребенок, мальчик, и Катерина носит под сердцем второго…
Александру не больно, как было когда-то, но обида осталась, а нерастраченная желчь дает о себе знать вспышками раздражения, когда кто-то из приятелей ненароком напоминает о ней.
Катерина бросила не только его — это он мог бы понять, но она разорвала и все нити, связывающие их с Соней.
«Ради блага девочки», — все еще убеждает себя Александр, хотя и сам не знает, во что верить.
Он присаживается возле печки; из поддувала пышет жар, когда он добавляет новых поленьев, и языки огня, ярко-сизого, норовят лизнуть его пальцы.