«Ее больше нет», — безжалостно напоминает разум, и едва обретенное, совершенно хрупкое спокойствие разлетается вдребезги.
Соня раскрывает руки и толкается в сторону Александра. Обхватывает его плечи и прижимается к широкой мужской груди, когда очередной поток рыданий вырывается из приоткрытого рта. Хотя она пытается, честно старается, перебороть себя, заглушить истерику, но словно почувствовав жалость, исходящую от Александра, совсем теряется в своих чувствах и бьется в агонии боли.
Он неловко кладет руку ей на голову, проводит пальцами по волосам. От ее слез его рубашка быстро становится влажной, но оттолкнуть Соню у Александра не хватает духу. Наоборот, привыкнув, он крепче обнимает ее, второй рукой проводит по спине, баюкает, ласкает. Что-то шепчет и Соня льнет к нему, доверчиво спрятав лицо в изгибе шеи.
От Александра пахнет табаком и чем-то еще, у нее практически нет опыта общения с противоположным полом, но для себя Соня решает, что именно так и пахнут мужчины – какой-то мускус, кожа, аромат крема для бритья. Его ладонь на пояснице жжет, и медленно, несмело на смену ледяной пустоте в душе приходит новое чувство. Трепет. Волнение.
Она никогда не была так близко к нему, ни разу не чувствовала, что может коснуться губами его неприкрытой шеи, стоит только чуть-чуть потянуться и…
Сколько лет она влюблена в Александра? Наверное, целую вечность, по крайней мере, никого другого, так прочно обосновавшегося там, в сердце, Соня не помнит. Пока другие девочки болтали о том, как пойти с одноклассниками на свидание, она видела рядом с собой только его – когда-то слишком взрослого, недоступного. А теперь так нежно прижимающего ее к себе.
Соня выпрямляет спину, чуть отстраняется, лишь бы только можно было заглянуть ему в глаза. Они у Александра цвета черненого серебра, глубокие и обычно немного печальные. Девичье сердце ухает так сильно, что она не слышит ничего, кроме собственно пульса набатом бьющего в голове. Соня облизывает губы.
Жарко. Душно.
Его дыхание почему-то касается ее кожи. Слишком близко.
Соня сглатывает, но смотрит, как завороженная. Глаза в глаза. Александр ощущает себя пойманным в собственном теле. Кровь в его венах замедляется, чтобы уже через мгновение ринуться с новой силой.
Он словно зачарован. Клонит голову вперед. Почти касается губ Сони своими.
— Александр… — выдыхает она, и ресницы, еще мокрые от слез, встрепенувшись, опускаются, пряча от него ее взгляд.
У Сони соленый вкус печали. Александр целует несмело, едва-едва, легко, как крылья бабочки, порхающей у цветка.
У Сони терпкий вкус невинности. Она не умеет обхватить его губы своими, когда он прикусывает ее, осторожно проводит по нижней губе самым кончиком языка.
Она – сладкий мед, который он жадно пьет, притянув Соню ближе.
— Александр…
Его имя, повторенное ей, внезапно приводит его в чувство.
«Нельзя!» — громкий колокол разбивает магию момента, и руки Александра опадают с ее подрагивающего тела.
Соня смотрит с широко открытыми глазами, снова облизывает губы, словно цедит послевкусие поцелуя, и дышит неправильно, сбивчиво.
— Прости меня, — Александр заставляет себя не отвести взгляда. – Ты…
Ему кажется, что нет ничего глупее, чем спросить ее, в порядке ли она, но ничего другого на ум не приходит.
— Ты не сердишься?
Уголки ее губ дрожат и приподнимаются в робкой улыбке. Она прикусывает губу, и Александр не может отвести глаз.
Вместо ответа, Соня качает головой и снова тянется к нему, обвивает его торс руками и устраивает голову на твердом плече. Начав, она не может перестать улыбаться – в ней много горечи и еще не вышедшей боли, но есть и надежда, чей свет, зародившись, в эти секунды кажется неугасимым.
Александр ложится на спину и увлекает Соню за собой. Она доверяет ему, слушает стук сердца, бьющегося прямо под ее ухом, и тихонько водит узор пальцем по его животу.
Неспешно Морфей принимает их с свои объятия, и последнее о чем думает Александр, это то, что он ведь невыразимо одинок. Уже давно. Как он не понял этого раньше?
***
Просыпается Соня одна. Соседняя подушка еще хранит отпечаток головы Александра, но больше ничего не напоминает о том, что он ночевал вместе с ней.
Она взбивает собственную подушку и плотнее утыкается в нее лицом. За пределами одеяла зябко, и Соня укрывается так, что торчит только голова. Прикрывает глаза.
«Мама…»
Эта боль, наверное, останется с ней навсегда, саднящая в груди и отзывающаяся слезами. Время лечит – Соня знает, но сколько потребуется этих песчаных многоточий, чтобы притупить тоску и сгладить в памяти черты лица матери, которая уже никогда не улыбнется? Никогда не сделает новый вдох.