Александр возвращается, смотрит, сжав губы в тонкую линию. Злится? Соня пожимает плечами – извиняться она не будет, сам виноват – задел за живое.
— Отойди, — командует он.
— Я и сама могу растопить, не в первый раз.
— Не дури, завтра – валяй, а сегодня все сделаю я, — Александр встает у печи и принимается за дело. Сует в открытое поддувало бумагу, щепки и поверх укладывает дрова.
Соня пытается чем-то занять руки, только бы не наговорить чего-то еще, лишнего и колючего, достает из холодильника продукты, режет хлеб. Вопрос вертится на кончике ее языка, но она довольно долго не отваживается спросить:
— Завтра тебя не будет, да?
Он отвечает, не обернувшись.
— Вечером мне надо на работу, и пора бы в рынок сходить – у моих парней здоровый аппетит.
— Я могла бы присмотреть за твоими братьями, — перебивает его Соня.
Александр бросает взгляд через плечо, но продолжает возиться с печью.
— Они почти подростки, им не нужна нянька, ты же знаешь.
— Я и не пыталась! Но, Александр…
Он разворачивается.
— Соня, — он старается не выдать своего раздражения, хотя сам не до конца понимает, откуда оно взялось. Она ведь и раньше, бывало, присматривала за младшими, и он относился к этому нормально. Чего тогда ярится теперь? Почему в ее словах видит угрозу для себя лично? – Тебе нужно передохнуть, отлежаться. Ты и сама еще ребенок, — он специально напоминает Соне о том, какая пропасть лежит между ними. – Парни в состоянии о себе позаботиться.
— Как скажешь, — Соня отмахивается, прячет от него лицо, исказившееся от обиды.
Зачем Александр пытается поддеть ее? Что она ему сделала?
Тишина повисает гремучая, и хотя каждый продолжает свое дело и делает вид, что не замечает напряжения, оно искрами бьет между ними и, того и гляди, появится дымок.
— Ой!
— Соня? – Александр оборачивается на ее вскрик.
— Порезала палец. Ничего серьезного, сейчас перевяжу, — она держит раненый палец оттопыренным, а кровь стремительно окрашивает его в красный.
— Я принесу бинты.
— Я сама… — но Александр уже скрывается из вида, чтобы спустя пару минут вернуться снова к ней.
— Давай сюда, — он протягивает руку, ладонью вверх, и ждет ее согласия.
Соня медленно, будто нехотя кладет поверх свою руку. Лезвие прошло по указательному пальцу и рассекло кожу с внешней стороны. Сосредоточившись, Александр колдует над повязкой, способной остановить кровь, а Соня внимательно наблюдает за ним. Его руки большие и шершавые, привычные к тяжелому труду в шахте. Ее с тонкими пальцами, не идеальные, но без трещинок на коже, руки целителя, как пошутил кто-то из пациентов в больнице, где она подрабатывает медсестрой.
Александр стоит к ней так близко, что Соня ощущает тепло и силу, исходящие от него. Она нервничает, совсем как ночью, когда он поцеловал ее.
— Не смотри на меня так, — голос Александра вырывает ее из размышлений.
— Как?
— Сама знаешь.
— Нет, скажи.
— Соня! – Александр встряхивает головой, чтобы убрать прядь волос, упавшую на глаза.
Ему неуютно под ее влюбленным взглядом, будто тесно. И горячо. Всем чертям на радость, но его беспокоит то, как с непривычным трепетом его сердце отзывается на ее близость.
— Соня!
— Что?
Александр с горечью понимает, что проигрывает битву. Беспомощно оглядывается на разошедшуюся печь, на кастрюлю, в которой уже шкворчит почти готовый завтрак, — ничего не помогает отвлечься от девушки, чью руку он держит в своей. Что с ним происходит?
— Сама справишься, не маленькая! – бросает он, отстраняясь. – Я поем в городе, — Александр торопится в прихожую. Начинает одеваться. – К ночи не приду, пришлю Алешку, чтобы он приглядел за тобой.
— Александр, — Соня стоит возле двери на кухню. – Хорошей смены и, — она поднимает забинтованный палец вверх, — спасибо.
Он стискивает челюсть, поспешно кивает и уходит, оставив ее одну.
Соня откидывает голову, касается затылком косяка. Почему сегодня все так странно между ними? Ругаются все время, цепляют друг друга…
— Какой непостоянный, — бормочет она. – То маленькая, то нет. Определился бы уже…
****
Александр останавливается, чтобы смахнуть со лба грязный пот, и морщится, отплевывается, ощущая на губах горечь угольной пыли.
Темнота очередного, похожего на сотни других туннеля шахты, в котором он уже несколько часов долгой смены гнет спину, нарушается только тускло-желтым светом редких ламп. Десятки таких же работяг, как сам Александр, продолжают молотить кирками по неподатливому камню. Конвейер по правую сторону от них кряхтит, увозя руду, кое-где слышны редкие перекрикивания мужчин, а где-то дальше со свистом поднимается и опускается лифт – единственный выход наверх, к солнечному свету.