Александр давно привык к такой работе, уже не замечает, как чернота проникает под кожу и почти всегда остается в мелких складках, как не три ее мочалкой. Его ресницы в пыли и за шиворот насыпалось достаточно крошек-угольков, но он знает, что им разрешат покинуть забой не раньше, чем часа через два – управляющие с завидным рвением следят, чтобы никто не нарушал дисциплину.
Он вздыхает и снова замахивается киркой, чуть сотрясаясь от удара об упругую стену: работа изматывает, но в последнее время Александр начал получать от этого своего рода извращенное удовольствие. Так ему проще отвлечься от мыслей о белокурой девушке, которой не должно быть места в его голове, но она не только пробралась туда, но и никак не отпускает. Мучает. Заставляет скучать. А то и еще хуже: чуть ли не через день вынуждает шляться до деревни, чтобы просто убедиться, что у Сони все в порядке.
С того дня, когда он поцеловал ее, прошел почти месяц: множество неловких встреч, странных взглядов, недослов и полунамеков. Александру уже почти двадцать восемь, не юнец, он различает, как изменилось поведение Сони: она улыбается мягче, глядит ласковее. И ждет. Это его обезоруживает.
Часами ворочаясь по ночам, Александр размышляет о том, когда именно в нем самом произошло изменение? Когда в сознание прокралась мысль, что… может… почему бы и нет?
Удары сыплются один за другим – Александр орудует киркой, словно вымещая напряжение, скопившееся внутри. Лешка сказал, что он стал раздражителен, а Ванька едва не расплакался, когда Александр, вспылил и накричал на него там, где и повода для ссоры не было.
Он понимает, что загоняет себя, но никак не может смириться с тем, что внутри, там, где колотится сердце – в самом сердце – могло поселиться чувство не просто к кому-то другому, кроме Катерины, а к ее малышке-сестре. Это пугает.
От внезапного розового зарева, разлившегося сквозь полумрак, Александр сперва жмурится, а потом, опустив руки, оборачивается вокруг. Длинный, уходящий в одну точку в конце коридора, ряд ламп, всегда горящих через одну и желтым, теперь вдруг вспыхивает красным, а из, казалось бы, нерабочих динамиков сперва слышится треск, а потом раздается длинный писк. Шахтеры прикрывают руками уши и переглядываются, тревожно, воровато. Какое-то мгновение каждый отказывается узнать сигнал тревоги, но когда туннели заполняет голос дежурной, сбивчиво предлагающей не поддаваться панике, большинство срывается с места, и, побросав кирки, устремляется к выходу.
Александр тоже не мешкает: ему не хуже остальных известно, что в таких условиях счет идет на секунды, а за ними – неминуемая смерть. Лавина людей движется к лифту, каждые метров десять пополняясь новыми потоками шахтеров, выныривающих из прилегающих рукавов. В стремительно возникшей давке Александр замечает, как пара мужчин не удерживается на ногах и падает, а остальные, не обращая на это внимания, двигаются дальше. Вероятно, прямо по ним, затаптывая и отнимая у несчастных крохотные шансы на спасение.
Александр протискивается к лифту слишком поздно: тот, громыхая, уже начинает движение вверх. Сквозь визг сирен и марево ламп, люди толкаются и смотрят ему вслед, не зная доживут ли до момента, когда кабина спустится за следующей партией. Кто-то не выдерживает и начинает орать, и только кулак его товарища слева помогает шахтеру заткнуться, впрочем, толпа быстро оттесняет крикуна в сторону, и Александр уже не видит, как слезы орошают его щеки.
Спустя бесконечность, лифт все-таки возвращается, и, едва отъезжают двери, первые ряды шахтеров проталкиваются внутрь и занимают оборону, чтобы не позволить прорваться остальным. С трудом, явно перегруженная, но кабина дергается и уезжает.
Александру удается пробраться только в третью по счету погрузку, и, когда двери перед ним уже начинают закрываться, он точно различает звук взрыва, доносящийся из одного из рукавов шахты. В мгновение ока воздух наполняется дымом, а алые лампы, мигнув, гаснут, чтобы уже не вспыхнуть вновь. Последнее, что видит Александр – панический страх в глазах товарищей, а потом мир съедает мгла.
Лифт движется, он слышит, как скрипит трос, и чувствует легкое раскачивание кабины, но внутри все равно все сжимается, а к горлу подступает тошнота. Ужас кусает за пятки, и Александру даже кажется, что подошвы жжет от огня пожара, занявшегося внизу.
Перед его глазами сами собой возникают образы младших, которые ждут его дома. И Сони. Ее лицо вдруг представляется Александру так ясно, что, кажется, протяни только руку, и коснешься мягкой светлой кожи.