Умирать ему никогда не хотелось. Сейчас тем более: он с какой-то поразительной простотой понимает, что все для себя решил уже несколько дней назад. Принял свою тягу к этой девочке-женщине, согласился с ней, и только никак не мог признаться в этом самому себе.
«Соня», – шептать ее имя вслух нельзя, но мысли не остановишь, и они дикой каруселью заполняют все его существо.
Едва двери открываются, пуская внутрь солнце, люди высыпают наружу, толкаются, кричат и торопятся отскочить подальше от жерла горячего ада. Александр выходит почти последним и, отойдя в сторону, оборачивается к кабине, которая остается наверху, – никто не пытается спасти тех, кто, возможно, еще уцелел внизу.
И вдруг раздается гул, земля под ногами Александра дрожит, а со стороны лифта раздается треск – спустя всего минуту он срывается вниз, а из дыры шахтового туннеля начинается валить черный дым. Хлопок. И тишина.
Гробовая.
Уцелевшие шахтеры не смеют посмотреть друг на друга, мнутся на месте и пялятся на носки башмаков: стыдно признаться, что не помогли товарищам, но и невозможно подумать, что согласиться поменяться с ними местами.
Когда со стороны города нарастает людской крик – жители, заметив дым, устремились к шахте, – многие рабочие выходят из оцепенения и двигаются к ним навстречу. Вновь прибывшие быстро заполняют двор, и уже чистых лиц рядом с Александром не меньше, чем перепачканных сажей как у него. Голоса отзываются в голове тупой болью, и Александр ни с кем не разговаривает, только поворачивается и отрывистым шагом идет к воротам.
А она уже бежит навстречу: с непокрытой головой и в косо застегнутом пальто, Соня выворачивает из-за дома в конце узкой шахтовой улочки. Александр не знает, откуда она узнала о трагедии – до деревни слишком далеко, чтобы услышать взрыв, но Соня мчится к нему, и обо всем остальном он решает подумать позже.
Они сталкиваются на середине: Александр раскрывает руки, и Соня падает в его объятия, крепко прижавшись всем телом.
– Александр, Александр, Александр… – истово бормочет она, шаря руками по его спине в поисках ранения. – Ты цел? Я увидела дым и так перепугалась! Я думала, что с тобой случилась беда!
Соня говорит быстро, ее глаза широко распахнуты и полны готовых пролиться слез, а Александр глядит на нее сверху вниз и вдруг улыбается.
– Даже если со мной что-нибудь случится, Соня, ты вылечишь. Я знаю.
Он никогда не позволял себе говорить с ней так ласково, но сейчас Александру нравится видеть, как она удивленно вспыхивает, и ему приятно чувствовать мягкий, но уверенный нажим ее пальцев, держащих его за руку.
– Александр, я…
– Замерзнешь, – сквозь улыбку говорит он, и касается пальцами ее непокрытой макушки. – Сколько раз я говорил тебе, чтобы не забывала шапку?
Соня теряется.
– Я не маленькая, чтобы ты…
Он качает головой.
– Маленькая, – Александр кивает сам себе, – очень даже маленькая, только моя маленькая, поэтому о тебе нужно заботиться вдвойне.
Соня не сразу понимает, как много скрывается в его обещании, и зажигается не меньше, чем лампы в шахте, когда все-таки распознает в них истинный смысл.
Он качает головой и наклоняется к ней, касается носом щеки.
– Ты знаешь, что от тебя пахнет медом?
– Нет…
– Уже да, – он снова улыбается, и Соня чувствует его дыхание на своей коже.
Она дрожит, не разрешая себе поверить в происходящее.
– Тебя все-таки ранило? – шепчет она, чем вызывает новую улыбку.
– Да, но не сегодня…
У Александра твердые губы, и Соне нравится сила, исходящая от него даже в этом.
У Александра ласковые руки, и она наслаждается, когда он проводит ими вдоль ее позвоночника, а потом кутает в объятия.
У Александра могущее тело, рядом с которым ей так просто чувствовать себя ребенком, но именно вот так прижимаясь к нему, Соня ощущает себя по-настоящему женщиной.
Его поцелуй не похож на тот, который случился однажды. В этом больше огня, в нем таится страсть, которую Александр накопил за прошедшее время.
– Я грязный, – чуть отстранившись шепчет Александр, тем не менее, не выпуская Соня из плена своих рук .
– Это ничего… – отвечает она, – это ничего…
Конец