От дома Антона похоронная процессия направилась на Тополиную аллею. За исключением двух постоянно сидевших на скамейке старушек, проводить в последний путь первого в квартале покойника вышли все жители Сибири.
Возглавляла процессию Катя, которая несла в руках урну с прахом своего возлюбленного. Рядом с ней шагал сын Антона, отец Николай, прилетевший по этому случаю из Москвы; за ними следовали родители Даниэля и сам Даниэль. Ростом он уже догнал отца. С ним вместе шла, держась за руку, девушка по имени Юлия.
Никита громко рыдал, но все остальные шли молча. Процессия двигалась медленно, шаркая по асфальту подошвами. Мужчины были в костюмах и пальто, накануне похорон отданных в химчистку, головы женщин украшали дорогие шляпы.
(Когда Йермиягу Ицхаки избрали мэром, то на месте миквы он построил в Сибири мемориальный комплекс праведника Нетанэля Анихба. Вскоре по всей стране пронесся слух, что там творятся настоящие чудеса: каждый, кто посетил это место, нашел себе спутника жизни или излечился от бесплодия. В Сибирь толпами повалил народ. И поскольку всем им надо было где-то ночевать, Ицхаки разрешил жителям квартала (предварительно взяв с них клятву никому не рассказывать о злосчастном происшествии в микве) возвести на месте пустующих парковок гостевые домики со всеми удобствами и даже выделил на это средства из муниципального бюджета. В результате меньше чем за год материальное положение репатриантов значительно улучшилось.)
Умер Антон тихо, во сне, примерно через полтора года после сноса миквы. Возле его пишущей машинки Катя нашла завещание.
«Если я умру летом, – просил он, – то устраивать мне похороны не надо. У вас слишком жаркая страна, а я не хочу, чтобы на моих похоронах кому-нибудь стало плохо. Если же вам повезет и я умру зимой, то пусть похоронная процессия пройдет по Тополиной аллее до поворота на военную базу, но не сворачивает к ней, а проследует дальше, по грунтовке, до рощицы, из которой открывается вид на высокую гору с иногда заснеженной вершиной.
Тело мое прошу сжечь, а пепел развеять в роще, над долиной. Только сначала проверьте направление ветра. Чтобы пепел не полетел вам в лицо».
Он также просил, чтобы на похоронах присутствовал его сын, но ни в коем случае его не отпевал; чтобы Катя надела не черное, а синее платье, потому что синий – ее любимый цвет; чтобы никто не произносил никаких надгробных речей, кроме написанной им самим.
Похоронная процессия шла по заасфальтированной аллее, которую палая листва окрасила в желтый и бурый цвета, и звери с удивлением за ней наблюдали. Они еще никогда не видели здесь столько людей, идущих вместе. Лисы спустились с холмов, коровы со свойственной им неторопливостью подошли к ограде пастбища, в небе летали птицы – кругами, но не возвращаясь в исходную точку.
Дойдя до рощи, откуда открывался вид на иногда-заснеженную-гору, животные и люди остановились. Дул такой сильный ветер, что едва не сбивал их с ног, и им приходилось держаться друг за друга.
Катя достала из кармана надгробную речь и стала читать:
– Умер наш Антон. Он не был важной персоной, но любившие его люди им дорожили.
Умер наш Антон. Он не был веселым человеком, но с удовольствием смеялся хорошей шутке.
Умер наш Антон. Он не был примерным отцом, но оказался отличным приемным дедом.
Умер наш Антон. При жизни он только и делал, что грешил, но никогда не шел против совести.
При жизни он презирал все заурядное и ординарное, но понимал, что в этом презрении тоже есть нечто банальное.
Его детство пришлось на Великую Отечественную войну, но он знал, что самая безжалостная война – та, что бушует у нас в душе.
Умер наш Антон. Много лет его сердце было куском льда, но перед смертью к нему пришла любовь. Не подобие любви. Не воображаемая любовь. Не подделка под любовь. Самая настоящая, страстная любовь. Четыре дня и четыре ночи в ныне разрушенном заколдованном здании он предавался и плотской любви. И по истечении этих четырех дней он сказал Богу: «Ты сотворил со мной чудо, хотя я в тебя даже не верю».
С Богом у нашего Антона были сложные отношения. Иногда он его любил, иногда на него злился, иногда утверждал, что его не существует, иногда называл выдумкой отчаявшихся людей. Но ведь когда-то он и любовь считал выдумкой отчаявшихся людей. А за несколько дней до смерти он напечатал на машинке: «Бог – это любовь», хотя и эта формулировка не вполне его удовлетворила.