— И что, ты являлся бы примерным слугой и выполнял бы все мои приказы? — иронизировал я.
— Еще чего! Я бы устроил бунт и сверг бы тебя, и сам стал бы князем. Вот так.
Мы смеялись над этой незамысловатой шуткой. Почему я сейчас вспомнил об этом эпизоде? Может быть, потому, что боюсь думать о главном, о том, что жизнь стремительно покидает сильное тело этого человека, и мне кажется, я вижу, КАК это происходит. Впрочем, жизнь покинула его в тот миг, когда он узнал о смерти своей дочери. И это известие принес я. Я убил и его тоже… Возможно, это моя судьба, мой крест — нести людям смерть.
Глупость. Все это глупость. Я ни в чем не виноват. Но тогда почему же мне так тяжело смотреть в его глаза, в которых я вижу ее? Ее Величество СМЕРТЬ. В черно-красном одеянии. Ее дыхание так близко, что и я его чувствую, оно опаляет меня, задевает своим крылом. И мне страшно. Черт возьми, мне страшно. Но разве мне знакомо это чувство? Или, может быть, то, что я сейчас ощущаю, называется иначе? Но как? Боль, сострадание, жалость, скорбь? Впрочем, не важно, как это назвать. Слова — это всего лишь слова. Мертвые знаки, закорючки букв и аккорды звуков. Я не ответил на его вопрос, и он ждет. Хотя и не повторяет его и даже не смотрит на меня. Он лежит, закрыв глаза, и его тяжелые набрякшие веки едва заметно подрагивают. Сильные руки с выступающими венами сложены на груди, как у покойника. Как у мертвого…
— Ты мой друг, — уверенно говорю я, — поэтому я здесь.
Я хочу еще что-то добавить, нечто вроде того, что друзей не бросают, друзьям прощают ошибки, но все эти слова кажутся мне напыщенными и лубочно-красивыми, и я молчу. Да и к чему слова? Когда и так все ясно. Слишком ясно… Вот только неясно, как я буду жить дальше. Хотя буду. Куда я денусь? Этот путь каждый должен пройти до конца, до СВОЕГО конца. Его конец уже близок, он дышит ему в затылок или в лицо? И он знает об этом. И знает, что это знаю я. Мы оба знаем. И это знание является абсолютным. Конечным.
— Прости меня, — вдруг произносит он. — Прости за то, что я усомнился в тебе, что смог поверить, что ты способен на подлость, на предательство.
Я знаю, как трудно ему было произнести эти слова. Ему, который так не любил признавать своих ошибок и ни у кого никогда не просил прощения, даже если понимал, что был не прав.
— Почему же теперь ты мне веришь? — я не мог не задать этот вопрос. Слишком он был важен.
— Она написала об всем в своем дневнике, — ответил он.
И хотя имени он не называет, я отлично понимаю, о ком идет речь. Ему трудно произносить ее имя, потому что имя материально. И если он произнесет его вслух, то боль вырвется наружу и затопит все вокруг. А он должен держаться. Он не может себе позволить быть слабым и беспомощным даже сейчас. Даже на пороге смерти.
— В тот день, когда это случилось, я увидел оставленную на ее столе тетрадь. Это был ее дневник. Я понял это, когда начал читать его. Я понимал, что поступаю низко, что не должен этого делать, но не мог оторваться. Мне слишком важно было знать, что она думает, чем живет, чем дышит. Там было много всего… Я не стану все рассказывать. Но скажу главное — она написала о том, что раскаивается в своем поступке, что оклеветала тебя. Так она и написала — «оклеветала». Она собиралась мне во всем признаться, но не знала, как это сделать, боялась. Она была влюблена в тебя. Ты знал об этом?
— Да, — я кивнул. — Да, я знал.
— Почему ты мне ничего не сказал?
— Потому что я не…
Я не знал, что ответить. Вернее, знал, но не мог выразить словами. У меня вдруг ужасно разболелась голова. Все мысли перемешались, как овощи в салате. Дурацкое сравнение. Почему оно пришло мне в голову? Черт возьми, как здесь жарко! Или мне это только кажется? Я приложил руку к горлу, хотел ослабить галстук, но потом вспомнил, что сегодня я без галстука. Это привычка. А когда-то я терпеть не мог носить строгие костюмы. Предпочитал джинсы, свитеры, футболки. Впрочем, я и сейчас не люблю костюмы, но положение обязывает, что называется. Что за бред лезет в голову? Неужели я так боюсь посмотреть ему в глаза? Боюсь увидеть в них… себя, свое отражение.
— Ты сможешь простить ее? — спросил он, и я понял по его напряженному, изучающему взгляду, что этот вопрос очень важен для него.
— Я уже это сделал.
— Почему? Потому что она умерла?
Он все-таки смог произнести это слово вслух. И не вздрогнуть при этом, не закричать, не заплакать.
— Нет, не поэтому.
— Если бы она была жива, ты смог бы простить ее? Только не ври, — потребовал он.
— Да, — коротко ответил я.
Мой ответ был искренним. И он это понял. Я уже простил ее, в те минуты, когда…