Внезапно по телу несчастной пробежала дрожь, веки ее разлепились, открыв бешеные черные зрачки, руки вцепились мне в волосы, яростно потянули за них, и раздался душераздирающий рев. Я сморщился от боли, Дель Пьеро стала меня оттаскивать и тоже заорала:
– Она жива! Господи! Она жива!
Мария Тиссеран свернулась клубком, уткнулась головой в колени. Меня окатило ужасом, я вдруг понял: этот воск в ранах…
Это прополис!.. Застывший на холоде жидкий прополис остановил кровотечение! Ни с чем не сравнимая пытка, постоянно приближающая и отдаляющая смерть, словно накатывает и отступает жгучая соленая волна. Я видел цепи по углам за занавеской, я представлял себе родителей Марии, впившихся глазами в зеркало на потолке, в отраженную в нем картину мерзкого надругательства, представлял, как они молят Бога положить конец этим мукам… Они умерли и так и не узнали, как долго чудовище будет истязать их дочь…
Дель Пьеро медленно распрямилась. На лице ее была написана великая материнская скорбь.
– Надо… вызвать… «скорую помощь»… Сделайте это… комиссар… Прошу вас…
Сеть не ловится – конечно, через весь этот металл…
Я выбежал наружу, вызвал медиков. Солнце набирало силу, туман рассеивался, жара нарастала, расползалась по проклятому железу…
– Дверь! Надо закрыть дверь! – завопил я, снова скатившись вниз.
Что там на термометре? Уже на три градуса больше!
Я задвинул панель изнутри, в отчаянии уставился на Дель Пьеро.
– Если температура поднимется, прополис растает! Черт! Надо… надо включить ток!
Мне надо позвонить. Я снова открыл дверь. Ртуть дрогнула.
Дель Пьеро с бесконечной нежностью гладила лицо обреченной девушки, а та дрожала от запредельного ужаса и уже не стонала, просто лежала с открытым ртом, словно выдыхала переполнявшую тело боль. И ничем ее было не утешить.
Запястья Марии кровоточили, – видно, она бесконечно долго, раз за разом, старалась освободиться от наручников, и всякий раз, стоило ей пошевелиться, на истерзанной плоти вспухали кровавые пузырьки. Раны раскрывались, прополис под напором красной волны менял цвет, теперь он был светло-желтым, а ртуть в градуснике все поднималась, вот-вот лава хлынет наружу, унося с собой жизнь.
– Не двигайтесь! Не шевелитесь! Прошу вас!
Четырнадцать градусов. Солнце в слепом бешенстве навалилось на железную крышу, скоро жара станет смертельно опасной. Между ногами Марии пробилась пурпурная струйка. Сколько раз эту девочку насиловали, унижали, били на глазах у горящей в лихорадке матери, у измученного пытками отца? Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, я вспоминал свой изрезанный ясень и располосованные афиши в комнате этой мученицы. Что же он за чудовище? Почему? Почему? Почему?
Мои глаза метались в орбитах, гнев проступал наружу через все поры вместе с омерзительным липким потом – ни от того, ни от другого не избавиться. Я резко вскочил и, преодолевая гнетущее чувство бессилия, потянулся рукой ко второй панели:
– Надо посмотреть, что там еще прячется… Присмотрите за ней…
Дель Пьеро кивнула и поцеловала девушку в лоб.
Я отодвинул и тотчас снова задвинул панель. Высветил лучом фонаря бездны неведомого. Матрас на полу, маленький столик, заставленный репеллентами, заваленный упаковками таблеток хинина и витамина B6. В глубине – расшатанный стул и хромоногий стол с грудой покрытых плесенью книг.
И везде рисунки углем, приклеенные скотчем к стенам и стальному потолку. Десятки, сотни рисунков. Картины, дышащие ужасом, полные злобы. Двое с перекошенными лицами тянут руки к скорченному детскому телу. Огромные серые челюсти зависли над покрытой пауками постелью. Гигантские комариные хоботки протыкают мрамор гробницы. И повсюду грозовое небо с молниями, прорывающими скопище безобразных туч. У меня закружилась голова. Здесь не осталось ни одного свободного сантиметра поверхности. Зло. Зло развернуло свои длинные черные щупальца.
Я еще немного покружил на месте, каждый раз выхватывая лучом из темноты новые мерзости. Увидел на столе постер – цветную репродукцию картины из коллекции Лувра, – и сердце у меня на мгновение замерло. «Всемирный потоп».
Голые переплетенные тела, захлестнутые бушующей водой. Подмятые волнами дети, бессильно взывающие к Господу женщины, пытающиеся спастись от небесного гнева мужчины… Хаос изломанного горизонта и разъяренного моря. Вода крушит хрупкие лодочки, а на заднем плане качается на пенных гребнях удаляющийся ковчег.
Постер придавлен четырьмя железками по углам, чтобы не скручивался. На картину направлены две лампы. Убийца рассматривал ее, очень внимательно изучал. Так и вижу, как он обводит пальцами фигуры гибнущих, не пропуская ни одного поникшего тела, как сладострастно облизывает губы… Чего он искал в этой гекатомбе?