Я вскочил, натянул майку, кинулся вниз по лестнице. Я лупил в дверь седьмой квартиры, пока не отбил себе кулаки. Семь… Семь бабочек. Семь бедствий. Семь чаш Апокалипсиса.
В квартире послышался шум. Кровь бросилась мне в голову.
– Эй, я же слышу, вы там! Отзовитесь! Отзовитесь!
Никакого ответа. Я в бешенстве помчался через цветник в соседний дом к консьержу, нетерпеливыми звонками выманил его из норы и, едва на пороге показался парень в джинсах и кедах, придерживавший за ошейник зубастого добермана, потребовал:
– Мне надо попасть в одну квартиру, откройте ее!
– У вас личные проблемы? – с усталым видом спросил консьерж.
Пришлось злоупотребить своим трехцветным удостоверением.
– И пошевеливайтесь!
Парень пнул ни в чем не повинную собаку, взял здоровенную связку ключей и резво потопал за мной.
– Вот эта квартира. Ну, действуйте!
– Я не очень понимаю, комиссар, – пробормотал он, перебирая дубликаты ключей. – В этой квартире…
Но тут парень отпер замок, и я, не слушая, резко распахнул дверь.
В лицо повеяло пустотой. Под ногами зашуршала бумага. Мелкий почерк, угловатые буквы. Мой почерк. «Ваша девочка оказалась снаружи перед запертой дверью. Она у меня, на третьем этаже, в полной безопасности. Квартира номер тридцать два. Я полицейский». Записка все это время так там и пролежала…
Консьерж позвенел ключами:
– Как раз это я и пытался вам объяснить! Здесь уже больше двух недель никто не живет!
У меня опустились руки. Никакой мебели, мертвые комнаты с голыми стенами.
– Но… Нет, не может быть! Здесь живет девочка!
Парень с тоскующим видом поскреб макушку:
– Это было бы более чем странно… Как ее зовут?
– Понятия не имею. Ей лет десять, темноволосая, черноглазая. Часто ходит в красных ботинках.
Я повернул кран. Вода отключена.
– Это описание мне мало что дает. Я обслуживаю шесть домов, это больше пятисот семей, так что можете себе представить, сколько тут черноволосых и черноглазых малявок! Может, поспрашиваете лучше у соседей?
Поблагодарив и отпустив консьержа, я стал стучаться к соседям. В пятой, шестой, восьмой и девятой мне отвечали одно и то же. Никто такой девочки в глаза не видел. Полный мрак и безнадега…
Десять часов утра. Вилли оккупировал мой диван: валялся, пялясь перед собой невидящими глазами. Когда я выставил его за дверь, он что-то проворчал. Я заперся на два оборота. Все кости чудовищно ломило, ноги молили о пощаде, на измученном теле кое-где проступили синяки. А про голову и говорить нечего… Совсем беда…
Как был, в одежде, немытый, разваренный и ни на что не годный, завалился в кровать. Куда ни глянь – смерть со всех сторон. Баржа, Тиссераны, эта девочка с ее необъяснимой жестокостью. Из какого темного логова выбрался ребенок с сердцем с правой стороны? Она следила за мной, когда я спал. Она полоснула меня ножом. Она ненавидела меня с такой же силой, с какой вроде бы и любила… Дверь… Дверь так и осталась… открытой. Но я же… уверен… что…
Дьявол…
Глава двадцать четвертая
Я проснулся сам, без будильника, жара стояла нестерпимая, вся постель была скомкана. На часах 17.21. Семь часов крепчайшего беспробудного сна, и никаких снотворных, антидепрессантов и жужжащих поездов. Просто чудо.
Заглотав таблетки от малярии, полез под душ, окатил себя по хребту прохладной водой. В нейроны влилась новая энергия, и умиротворяющая свежесть вернула мне почти забытое ощущение – хорошее самочувствие.
Я проторчал под душем не меньше получаса, а когда вышел – увидел, что солнце заливает гостиную праздничными лучами и кроет позолотой мои чудесные локомотивы. Капнул паровозикам в тендеры масла, до блеска натер тряпочкой крохотные рычаги, запустил поезда по рельсам. Мне нравилось по выходным с ними возиться, вот так оглаживать со всех сторон, а потом слушать, как они пыхтят от удовольствия. Ну просто мальчишка. Видела бы меня Элоиза…
С пачкой печенья, чашкой кофе, бумагой и фотографиями интерьеров баржи я расположился посреди тоннелей, гор, лугов с мирно пасущимися коровками и старательно разложил перед собой в центре всей этой металлической суеты важные для расследования изображения: вырезанное на камне послание, фотографии Тиссеранов – прижизненные и посмертные, крупные планы лица мертвой Марии и надрезов на ее теле, репродукция «Всемирного потопа» с пятьюдесятью двумя именами, рисунки углем… И стал писать на отдельных листах бумаги все, что приходило на ум… Потоп, Апокалипсис, Библия, кара, значение семерки. Семь сфинксов, семь труб, семь бедствий… Я проводил стрелки, выстраивал ряды, обводил слова, ставил вопросительные знаки…